Войско франков было слишком малочисленным — всего 1200 рыцарей и 12 000 пехотинцев, — чтобы окружить город. В открытом бою легковооруженные арабские и тюркские конники не могли бы устоять против стального кулака неприятельской армии — западных рыцарей на боевых конях, пускай неповоротливых, но закованных в латы. Каждый рыцарь носил шлем, а также панцирь или кольчугу, надетую поверх
Однако большинство европейских лошадей давно пали или были съедены самими оголодавшими хозяевами. В горах окрест Иерусалима прямые конные атаки были невозможны, лошади — бесполезны, а в доспехах было слишком жарко. Изнуренное войско франков вынужденно спешилось, а их вожди погрязли в распрях между собой. Верховного командира у крестоносцев не было. Самым заметным из их лидеров — да и самым богатым — был Раймунд, граф Тулузский. Бесстрашный, но недалекий человек, известный своим упрямством и бестактностью, Раймунд первоначально разбил лагерь к западу от города, напротив Цитадели. Однако через несколько дней он передвинулся южнее, намереваясь штурмовать Сионские ворота.
Слабым местом в обороне Иерусалима всегда была северная сторона: молодой и способный герцог Роберт Фландрский, чей отец совершил в свое время длительное паломничество в Святую землю, встал лагерем напротив ворот, которые ныне зовутся Дамасскими. Герцог Роберт Нормандский, сын Вильгельма Завоевателя — храбрый, но неудачливый воин по прозвищу Куртгёз («короткие штаны»), или попросту Толстоногий, — занял позицию чуть восточнее, у ворот Ирода. Но подлинным символом рыцарства и вдохновителем крестоносного войска был Готфрид, граф Бульонский, — светловолосый герцог Нижней Лотарингии 39 лет от роду, «идеальный образец северного рыцаря», вызывавший всеобщее восхищение своей набожностью и целомудрием (он никогда не был женат). Готфрид расположился со своими воинами у современных Яффских ворот. Между тем 25-летний нормандский рыцарь Танкред де Готвиль, решивший создать для себя на Святой земле отдельное владение, отправился на штурм Вифлеема. Вернувшись, он присоединился к войску Готфрида в северо-восточном углу города.
Франки преодолели тысячи миль, прошли Европу и Азию и потеряли в пути множество людей ради единственной цели — Иерусалима. Все они прекрасно сознавали, что битва за него станет либо апофеозом первого крестового похода, либо эпитафией ему.
Крестовый поход был идеей одного человека. 27 ноября 1095 года во французском городе Клермон папа Урбан II обратился к собранию вельмож и простолюдинов с проповедью, в которой призвал к завоеванию Иерусалима и освобождению церкви Гроба Господня.
Урбан считал делом своей жизни утверждение могущества и репутации католической церкви. Он выдвинул новую теорию священной войны ради обновления христианского мира и укрепления папства, призывая к уничтожению неверных в обмен на отпущение грехов. Эта беспрецедентная концепция отпущения грехов за убийство стала своего рода христианской версией мусульманского джихада, но при этом она еще находила отклик во всеобщем почитании Иерусалима. В век религиозного рвения, в эпоху священных символов и знамений, Иерусалим, город Христа, воспринимавшийся и как главная святыня, и как воплощение Царства Небесного на земле, был известен всем христианам по проповедям, рассказам паломников, мистериям на тему Страстей Господних, церковным росписям и скульптуре, а также, конечно, реликвиям. А Урбан со всей страстью распалял и так нараставшее беспокойство верующих о судьбе Гроба Господня, повествуя об избиении паломников и зверствах турок.
И вот уже тысячи людей — знатных и бедных — готовы были ответить на призыв папы: «Правосудие уступило место насилию, которое одно господствовало среди народов. Обман, хитрость, коварство утвердились повсюду, — свидетельствовал историк Иерусалима Вильгельм Тирский. — Всякая добродетель исчезла и казалась излишнею: до того все было проникнуто злобою… Целомудрие, ценимое Богом и небожителями, удалилось, как нечто никуда не годное. Бережливость и трезвость не могли устоять рядом с роскошью, пьянством и ненасытною жаждою игры»[142].
