Иерусалимский покер полностью

До тех пор, пока ужасная резня не объяла Смирну, пока Сиви не сошел с ума от боли и пока на их защиту неожиданно не встал морщинистый человек без возраста, призрак в ржавом шлеме и линялой желтой накидке, волочащий за собой длинный меч.

Кто это? вскрикнула она, и мягкий голос с ирландским акцентом прошептал ей, все хорошо, старик просто вообразил, что он архангел Гавриил и пришел, дабы сокрушить всех врагов Господних.

Она повернулась, подняла глаза и увидела склонившегося над ней маленького темноволосого человека с бородой и горящими глазами, как на картинах в монастыре ее детства.

Христос во мраке и дыму, с пистолетом за поясом. Христос в огнях Смирны.

   Рассвет уже пришел на крышу в Старом городе, когда Тереза закончила свою историю. Джо погладил ее по голове и укутал ее, голую, еще одним одеялом. Она отказывалась одеваться, пока не расскажет ему все. Он поднялся и пошел к двери, а она осталась на узкой железной койке. Он открыл дверь и, стоя в сером утреннем свете, стал смотреть на север.

Джо?

Да.

Я раньше никому не рассказывала. Никогда. Ничего, что я тебе рассказала?

Ничего, грустно сказал он. Ничего. Такое лучше не держать в себе.

Джо? Тот витраж в Нормандии? Сад под Иерусалимом, где Мария встретилась с Елизаветой?

Джо неожиданно поник. Он прислонился к двери и вздохнул.

Да, я знаю, Эйн-Карем. Я был там. И вчера был День святой Елизаветы. Ты решила прийти сюда, ко мне, именно в этот день. Почему?

Потому что там я живу, Джо. Со Смирны, весь прошлый год, я живу там. Я там работаю, в колонии прокаженных. Джо, прошу тебя… Руки, что обнимали тебя ночью, обмывают прокаженных. Обмывают прокаженных. Они ни на что больше не годны. Джо? Ты можешь простить мне все мои грехи? Я знаю, что Господь никогда не простит, но ты? Я так долго была дурной, и я знаю, что у меня нет права даже ходить по этим улицам, куда Он пришел страдать и умирать за нас. Вчера вечером, когда я вошла в ворота, я думала, что меня поразит молния. Но мне надо было рассказать кому-нибудь, а ты единственный человек, с которым я осмеливаюсь говорить, потому что ты меня по-настоящему не знал. Я так долго боялась Иерусалима, Джо, ты не можешь себе представить, и никто не может. И я слаба, я совершала один ужасный грех за другим, и так всю жизнь, и за это пострадала, но именно поэтому я и поехала в Эйн-Карем. Чтобы быть рядом с Иерусалимом, чтобы смотреть на него снизу, на Священный город, который никогда не будет моим. О Джо, пожалуйста? Я знаю, то, что я сделала с тобой прошлой ночью, ужасно, но если ты скажешь, что прощаешь меня, я уйду, и ты меня больше никогда не увидишь, клянусь. Я уйду и больше никогда не побеспокою тебя. Только здесь, один разочек, прости меня здесь. Разочек. Пожалуйста!

Он стоял в дверях. Новое солнце тронуло купола, шпили и минареты золотым перстом. По лицу Джо текли слезы, у него не прервалось дыхание, он не в силах был говорить.

Да, маленькая Тереза, да, моя маленькая, моя измученная. Конечно, я тебя прощаю.

Его словами, Джо? Пожалуйста! Я уйду, и ты больше меня никогда не увидишь. В Его городе? Пожалуйста!

Джо кивнул. Это были не его слова, но он все равно произнес их, потому что больше никто не мог произнести этих исцеляющих слов. И вот он, глядя в пол, прошептал то, что Христос сказал женщине в доме фарисейском.

Прощаются тебе грехи твои, вера твоя спасла тебя. Иди с миром. [68]

Вскрик, почти безмолвный вскрик как ножом прорезал его всей болью Смирны. Джо поднял глаза и посмотрел на койку. Тереза сидела, протянув перед собой руки, не отрывала от них взгляда и молча кричала.

Джо тоже смотрел. На ее ладонях появились отверстые Христовы раны, сочащиеся кровью.

   Джо поднялся со стены и беспокойно заходил по комнате.

Я не знаю, сколько я так простоял, Каир. Казалось, что вечно. И она тоже не шевелилась. Она сидела на кровати голая, с нее упали простыни, и смотрела на свои ладони, глядя, как появляются раны, как течет кровь, мы оба смотрели, не в силах поверить. Я даже не помню, произнесли ли мы после этого хоть слово, и не помню, как и почему я потащил ее к отцу Зенону, но я это сделал.

Она была потрясена, но и я был не лучше. Отец Зенон перевязал ее, положил на кровать и молился подле нее весь день и всю ночь. Он просил меня никому не говорить об этом, и я, конечно, молчал, мы оба притворялись, что это все просто так, ничего не значит.

Но это было не просто так, Каир. Не просто так. Через несколько дней раны исчезли, но спустя месяц вновь появились, снова исчезли на месяц и теперь появляются все так же. С тех самых пор, как мы занимались здесь любовью, — появляются в течение десяти лет.

Что говорит отец Зенон?

Что он исповедует ее и что я не должен никому рассказывать о ее стигматах. Она никуда не выходит, просто не хочет выходить. У нее где-то внизу есть комната, я не знаю где, и она почти не выходит оттуда, а когда раны вновь появляются, она от всех затворяется, даже от отца Зенона. Я доверяю ему и уважаю его. Никто лучше него о ней не позаботится.