Каир рассмеялся.
Он тебя слышал, как же иначе. Это, наверное, какой-нибудь болотный бог ирландских племен?
Ну что за нелепая фантазия! Ну, он такой как есть, огромный, могущественный, настоящий гигант, и в такие ночи он обожает рассказывать истории. У него, в общем-то, много разных историй, большинство — о себе, и они никогда не кончаются. Он уже давно так живет, и кажется мне, что этак он и будет жить до конца времен. Так вот, если хочешь, чтобы Финн рассказал историю, надо сказать «Ну-ка, загни». Сделаешь?
Что?
А то, Каир. Я заметил, что ты сам подустал от игры. Все признаки налицо, и, конечно, от моих острых глаз им не укрыться, вот что я тебе скажу. Зачем ты вступил в игру? Зачем тебе контроль над Иерусалимом? Ну-ка, загни.
Да не стану я, и все.
Джо рассмеялся.
Ох, Каир, примитивный же у тебя английский, ужасный и лучше не станет. Но тебе даже в Африке не сойти за ирландца. У тебя слишком аристократическое произношение. Что ж, загнешь?
Я пойду на компромисс, Джо. Я расскажу эту историю так, как рассказал бы ее твой Финн Мак Кул.
То есть?
Затяну ее, запутаю и сдобрю подробностями по-скандальнее.
Отлично, просто отлично. Только так и надо рассказывать истории, так получается правдоподобнее. Так что начинай, пожалуйста. И пока ты рассказываешь, я себе еще накапаю этого напитка — он на вид как вода, но совсем на нее не похож, совсем.
Ночью это не поможет.
Ты прав, Каир, не поможет, конечно нет. Старит хорошего человека прежде времени, а плохого делает молодым прежде, чем он успеет к этому подготовиться, — проклятие нации, это ты прав. Но если тебе это не в помощь, то, может быть, до конца ночи захочешь разок-другой затянуться. Так что, если желаешь, смотри, я кладу трубку и все принадлежности рядом с тобой на случай, если ты решишь незаметно подкрасться к ним в темноте, — поздно вечером в Священном городе не стоит слишком напрягаться. Итак, ты африканский Финн Мак Кул?
А я разве так сказал?
Да брось, Каир. Мы с тобой так долго играли в покер, что имя твое уж точно останется при тебе. Я всегда знал, что ты играешь не ради денег, а ради чего-то еще. Ради чего?
Сначала должен был быть Иерусалим, потом Мекка.
Звучит. А что в Мекке?
Святая святых.
Ах вот оно что.
Черный метеорит.
Ах вот оно что.
Ты, пожалуй, не знаешь, но этот метеорит — величайшая святыня ислама. Он находится в Каабе. Я хотел похитить его, отвезти в Африку и зарыть в плодородной африканской земле. В черной земле. Где никто его никогда не найдет.
Зачем?
Тогда Каир помрачнел. Он рассказал о Джидде, которая долгие века была центром работорговли, он рассказал, что многие африканские дети, прибывавшие туда, уже прошли больше тысячи миль, прежде чем сесть в Джидде на арабские паромы и переплыть Красное море.
Он рассказал о маленьких колодцах, которые он видел по всей Сахаре. В радиусе целых миль от этих колодцев земля была усыпана иссохшими выбеленными костями, скелетами рабов, которые не пережили форсированных маршей арабов-работорговцев. И хотя там, где почва была твердой, следы рабов исчезли, ровные глубокие впадины все еще шли от горизонта до горизонта на пути бесчисленных караванов пустыни — желоба, которые протоптали неуклюжие верблюды, везущие арабов-работорговцев, их палатки, их еду и их воду — для них, а не для тех, кто, спотыкаясь, брел в пыли позади.
Джо молча слушал все это. И уже не в первый раз чувствовал невероятную грусть в душе Каира, грусть, которую сам Джо на месте сильного Каира не вынес бы. Но Каир, с его блестящей улыбкой, Каир, который так тепло смеялся и с такой нежностью опускал огромные руки тебе на плечи, обнимая при встрече, и просто поднимал тебя с земли с естественной легкостью мужчины, берущего на руки своего ребенка, был сильным. Он был только таким, и не могло быть иначе.
И вот Джо молча слушал, и через некоторое время Каир справился с приступом тоски.
Это ты от злости, Каир?
Пожалуй.
И из мести?
И это тоже.
Что ж, Богом клянусь, я теперь понимаю, как ты все эти годы мог ставить, не заглядывая в карты. Одного твоего имени достаточно, чтобы это понять.
Его мне дала прабабка, суданская рабыня. Я собирался сделать это ради нее и ради всего моего народа, чтобы отплатить арабам за черное золото, которое они веками вывозили из Африки.
Но теперь ты не уверен, что хочешь этого?
Не уверен. Моя страсть порастерялась в пути. Лучше уж что-нибудь построить. Может быть, это из-за игры. Может быть, я научился этому за покерным столом.
От нашего Мунка?
Да, от Мунка.
Я понимаю тебя. Но что это у нас происходит? Глазам своим не верю! Ты правда набиваешь трубку и сейчас закуришь?
Верь глазам своим.
