Извини меня, я забылся. Негоже разгадывать это, как ребенок — головоломку. Многого в этом мире мы не знаем, и еще больше мы не узнаем никогда, так уж повелось, это неизбежно. Никто из нас — ни ты, ни я — не в силах противиться этому закону.
И вот отец Зенон смиренно опустил глаза и смиренно отринул вопросы, искать ответ на которые, возможно, было искушением. И Джо понял, что кроме тех, к кому Хадж Гарун заглядывал во время своих ежегодных обходов Священного города — кроме безымянного башмачника у Дамасских ворот, чью жалкую каморку Хадж Гарун все никак не мог найти, кроме безымянного безумца, который, бормоча себе под нос, беспрерывно бродил туда-сюда по ступеням храма Гроба Господня, он навещал и религиозного фанатика, гениального лингвиста, с которым говорил на арамейском — языке, последний раз звучавшем в Палестине две тысячи лет назад.
Последний из Скандербег-Валленштейнов двенадцать лет совершенствовал свое мастерство в щели фундамента в Иерусалиме — обучался писать обеими руками, потому что иначе на дело его, ждущее в пещере Синайской, не хватит сил человеческих. Он готовился создать самую выдающуюся подделку в истории человечества.
И вот под тем самым домом на крыше, обителью иерусалимской мечты Джо, прямо здесь, в щели фундамента, лежал подлинный манускрипт, который Валленштейн доставил с Синая, завершив подделку, — легендарное творение, цель множества поисков, документ, не упоминаемый ни в одной хронике, сложный и противоречивый, воплощение бесконечности, — подлинная Синайская библия.
Отец, шепнула она, оно снова приближается.
Следи за кругом, дитя мое. Следи за его вращением.
Но я боюсь. Я всегда так боюсь, когда оно приближается.
Следи за ним, дитя мое. Мы почти закончили, а потом пойдем в дом и помолимся вместе, и все будет хорошо.
Джо беззвучно перекатился на спину и стал смотреть в небо, слушая, как скрипит гончарный круг, медленно творящий глиняный кувшин, кружащийся, все кружащийся в безмолвии ночи.
Благослови нашу маленькую Терезу, подумал он, нашу маленькую измученную девочку.
Ночь, казалось бы, похожая на другие. Отец Зенон вращает круг, рядом святая Тереза, а над ними на крыше — Джо, молчаливый свидетель, и его спящие голуби, Джо, мечтающий о новых звездах над Иерусалимом.
Эта ночь неспроста, подумал он, в такой-то тишине. Неспроста такая ночь, ночь под шепчущими небесами.
Ну и что, если Господь на поверку оказывается контрабандистом, который летит над пустыней на воздушном шаре в четырнадцатом году?
Сочельник, 1933 год.
Джо сидел в грязной арабской кофейне у Дамасских ворот, сгорбившись над опустевшим стаканом арабского коньяка. Хлопья снега бились в окна, в переулках стонал ветер. В тот час в кофейне кроме Джо был только один посетитель, арабский рабочий, который храпел за передним столиком, укрыв лицо газетой.
Открылась дверь, и в кофейню вошел грузный нескладный человек. Он секунду помедлил, а потом, шаркая, тяжело протопал через комнату. Джо встал и протянул ему руку.
Привет, Стерн.
Араб под газетой встрепенулся было, но тут же снова захрапел. В тишине громко тикали настенные часы. Небритый владелец заведения, перебравший гашиша и оттого пошатывающийся, принес Стерну коньяк и кофе. Поздоровавшись, они помолчали, глядя, как за окнами пляшут снежинки. Джо заговорил первым.
Снег. Совсем как в тот раз. Та же ночь и то же место, только двенадцать лет спустя. Знаешь, Стерн, тогда я говорил тебе, что хочу стать подпольным царем Иерусалимским. Мечтал только о власти. Июньской ночью в четырнадцатом году именно это мой отец мне и предсказал. Пророчество просто сорвалось с его губ. Он не знал, почему это сказал, но он это сказал и оказался прав, насколько вообще возможно. Понимаешь, о чем я, Стерн? Я бы мог, если бы очень хотел, но, наверное, я хотел недостаточно сильно. Забавная вещь пророчество. Даже если оно верное, все равно надо очень хотеть, чтобы оно сбылось.
Да.
Да. Ты только взгляни на эту бурую жижу у нас в стаканах. Они все еще заправляют ею масляные лампы, совсем как тогда. Как раз перед тем, как ты вошел, наш спотыкающийся хозяин бродил туда-сюда и заправлял лампы своим чертовым коньяком, который, думаю, стоит дешевле керосина и работает не хуже, — готовил эту развалину к Рождеству, хотя зачем бы мусульманину готовиться к Рождеству, мне как-то невдомек. По-твоему зачем?
Стерн улыбнулся.
Ты постарел, Джо.
