– И какой ты всегда была? – спросила меня психолог Маша, когда я, несмотря на то, что мне было стыдно и совестно расписываться перед ней в своей недолеченности, объявилась у нее в среду после Пурима с таким видом, будто меня приволокли к позорному столбу.
Но это быстро прошло. Через пять минут буквально от конфуза и следа не осталось, и такое было впечатление, что я с ней никогда не прощалась, не расставалась и не разлучалась, и я рассказала, что боюсь чулана.
– Я была как необитаемый остров.
– Прямо-таки необитаемый? – подвергла Маша сомнению мое лирическое сравнение.
– Обитаемый самим собой, – выкрутилась я. – Скажите, а шизоидные линии могут вернуться?
Психолог Маша задумалась. Думала она долго и выглядела сильно озадаченной.
– Я не знаю, как на это отвечать, – в конце концов призналась она и засыпала меня кучей встречных вопросов: – Что ты имеешь в виду? Откуда ты взяла про шизоидные линии? Ты решила сама себя диагностировать?
Я не стала рассказывать, что услышала про линии именно от нее. Мне не хотелось ставить ее в дурацкое положение. Вместо этого я спросила:
– Маша, а можно задать вам личный вопрос?
– Здесь тебе все можно, – ответила психолог Маша намного более уверенным тоном. – Ты когда-то уже интересовалась моим возрастом. Ты спроси, а потом мы сможем проверить, что ты имеешь в виду, когда задаешь мне личные вопросы.
– Ничего я не имею в виду. Мне просто интересно.
– Ты же уже знаешь, что в этом кабинете ничего не бывает просто так, – сказала психолог Маша.
– Вы увиливаете от ответа, – заметила я.
– Ты не задала вопрос, – заметила Маша.
– Вы одесситка? – осторожно спросила я, ожидая, что в ответ она спросит, почему мне это так важно знать, и сама же объяснит, что потому важно, что мне хочется быть на нее похожей, или чтобы между нами было много общего, или потому что я полагаю, что только похожие на меня люди могут меня понять, а непохожие – не могут, или потому что я разделяю людей на своих и чужих, на черных и белых, на хороших и плохих, а это свойственно подростковому возрасту, как свойствен ему поиск авторитетов, которых я ищу в ее, Машином, психологическом лице, а может быть, и не ищу, а, наоборот, пытаюсь опровергнуть и свергнуть, потому что если она на меня похожа, какой же она тогда авторитет, – никакой не авторитет, а просто Маша.
Но она просто ответила:
– Да.
А потом застенчиво улыбнулась и так опустила глаза, словно вся педагогическая команда Деревни во главе с Фридманом застукала ее у позорного столба или будто ожидая, что ее престиж в моих глазах резко упадет, и предупредила мой следующий вопрос:
– С Пересыпи.
