В общем, я успела об этом подумать, и еще – представить себе, что из-за меня Натану и Алене запретят до конца жизни выходить за пределы Деревни, Юру Шульца выгонят домой, а Тенгиза и Фридочку с позором уволят, а потом в глазах у меня помутилось окончательно, и я даже успела сообразить, что если сейчас потеряю сознание, то увольнения им точно не избежать, и поэтому схватилась за рукав сидящего рядом Натана Давидовича и взмолилась дюку, чтобы он вытащил меня за волосы из этого болота, но Фриденсрайх фон Таузендвассер только усмехался и что-то говорил о роке, о боли, о неисправимых ошибках, о катастрофе – и я провалилась в не-здесь, в тысячу бездонных вод и в полный мрак.
– Проходи. Зоя, не так ли? Присаживайся.
И как в тот, первый, раз, села в кресло напротив.
Кабинет был уютным и теплым. На полу лежал коврик. Обогреватель включен. На окнах – задернутые занавески. На столике стояли часы, повернутые циферблатом к психологу Маше, коробочка с бумажными салфетками и два стакана с водой – один для меня, один для нее.
– Здравствуй. Я – Маша, психолог.
Я собралась обидеться на то, что психолог Маша полагает, будто я ее не помню, да к тому же делает вид, что не помнит меня. – Я вас помню. Вы беседовали со мной в Одессе. Как поживает ваш ребеночек?
– Я тоже тебя помню, – печально улыбнулась психолог Маша, вероятно в десятый раз пожалев о том, что меня приняли в программу “НОА”. – Спасибо, у нас все хорошо.
– Рада слышать, – сказала я. – О чем я должна с вами говорить?
– О чем хочешь. Обо всем, что приходит в голову, – любые мысли, ассоциации, воспоминания. Здесь нет никаких правил. Кроме трех.
– Каких?
– Во-первых, ты должна знать, что всё, что ты мне расскажешь, останется между нами. Такой у нас договор.
– Всё-всё?
– Абсолютно всё. Кроме того, о чем ты сама разрешишь мне говорить с другими, и кроме второго правила.
– А это что за правило?
– Если ты расскажешь мне о том, что у тебя есть намерение навредить себе или другим, об этом я буду обязана доложить твоим родителям и воспитателям. Как и в том случае, если я узнаю от тебя, что кто-то угрожает твоей жизни.
– Вы что, думаете, что я самоубийца какая-нибудь или преступница? – возмутилась я.
– Я вовсе так не думаю. Мы просто заключаем договор, для того чтобы ты могла мне доверять.
– И вы не будете обсуждать меня на заседаниях с воспитателями?
Этот вопрос явно смутил психолога Машу, и она почесала нос.
– Обсуждать тебя, наверное, придется, от этого никуда не деться, ведь часть нашей работы – думать о каждом из вас, но я никогда никому не стану докладывать о том, что происходит между нами.
– А третье правило какое?
– Наша встреча длится ровно пятьдесят минут. Если мы придем к соглашению работать вместе, мы будем встречаться раз в неделю в одно и то же время. Приходить на встречи – твоя ответственность.
– Окей, – сказала я. – А почему пятьдесят минут, а не сорок пять и не шестьдесят две?
– Таково правило, – ответила психолог Маша, снова почесав нос. – Пятьдесят минут кажутся тебе слишком долгими? Слишком короткими?
– Понятия не имею. Так о чем я должна с вами разговаривать?
– О чем хочешь, – повторила психолог Маша. – Я в твоем распоряжении.
– Давайте вы лучше будете задавать мне вопросы, а я буду отвечать.
– Давай начнем так, если так тебе будет проще. Как ты думаешь, почему ты здесь оказалась?
– Потому что Фридочка сказала, что я должна срочно к вам сегодня прийти. Я и пришла.
– Но по какой причине Фридочка тебя ко мне направила?
– Вам это известно не хуже, чем мне.
– И все же?
– Это обязательно рассказывать? Вы же и так все знаете.
– Как хочешь. Мне кажется важным услышать твою точку зрения.
– Ладно. – Увиливать было глупо. – Дело было так. Я заболела, у меня пропал голос. И я, это… слегка… потеряла сознание в кабинете Фридмана. Но я очень быстро пришла в себя, ничего страшного не произошло, зря все всполошились. Потом он отвез меня в больницу. Кажется, она называлась “Врата справедливости”, что-то в этом роде. Мы просидели три часа в реанимации, дожидаясь очереди. Все это было ужасно с самого начала, потому что у Фридмана в машине был крутой дистанционный телефон – он вообще очень крут, этот ваш Фридман, как барин какой-нибудь, – и он все время кому-то звонил и разговаривал на иврите. Он, наверное, думал, что я идиотка и ничего не понимаю на иврите. Но я многое поняла. Я всегда понимаю то, что не должна понимать, и слышу то, что не должна слышать. Он сказал Фридочке, чтобы срочно звонила моим родителям. Они, сто процентов, довели мою бабушку до инфаркта. Теперь родители захотят забрать меня домой, я в этом совершенно уверена. А потом он орал на Тенгиза.
– Орал? – переспросила психолог Маша. – Фридман?
– Ну что вы цепляетесь к словам. Не орал. Тихо говорил. Но злобно и страшно.
– Так. А дальше что было?
