— Общество не афиширует себя, монсеньор; оно знает, что ваше преосвященство надеется на папскую тиару и предлагает вам союз. Что же касается дели общества, то она весьма ясна: «Для вящей славы Бога». Так монсеньор соглашается?
— Соглашаюсь, — прошептал кардинал, склоняя голову. — Я ваш… по если намерения ваши нечисты, то вы отдадите отчет Госпожу.
— Аминь! — сказал торжественно монах. — По распоряжению генерала ордена, имя которого я не имею права вам пока сообщить, я буду передавать вам вспомоществование общества и… его приказы.
При последних словах кардинал содрогнулся, но вскоре оправился и спросил:
— Что же мне теперь делать?
— Пока ничего, кроме того, что вы должны сжечь долговые бумаги. Я уверен, монсеньор, что пламя от них будет для вас самым радостным огнем.
Сказав это, монах передал кардиналу его обязательства и, сделав глубокий поклон, удалился.
Кардинал взял эти несчастные листки, быстро подошел к камину, где горел большой огонь, и хотел их бросить в пламя, но удержался.
— Если я сожгу эти бумаги, — шептал он, — я навеки буду предан этим людям… Не лучше ли потерять все и сохранить свободу совести? До сих пор горе, настигшее меня, не внушало мне угрызений совести, не отнимало сна, но теперь, напротив… Полно, священник Христа, будь храбр, покорись бедности и даже нищенству, но останься честным и чистым. Твои мучения не продолжатся долго… возвращу я эти обязательства иезуитам.
В эту минуту постучал и вошел Сильвестр, очень веселый.
— Монсеньор, — сказал он, — двести скудо, которые передал мне от вашего имени преподобный отец, выходя от вас, совершили чудеса. Надеюсь, приказание продать лошадей отменяется; кучеру заплатили, и он остается у вас…
— Хорошо… пусть будет отменено… — сказал Санта Северина, отказываясь бороться далее. — Уйди прочь, Сильвестр.
Лакей удалился. Вскоре от долговых обязательств не осталось ничего, кроме пепла. Спустя некоторое время, Сильвестр вернулся и подал кардиналу запечатанную записку. Не зная сам почему, тот вздрогнул; ему показалось, что это послание было от иезуитов. Действительно, вскрыв записку, он увидал аббревиатуру A.M.D.G., которая означала: «Ad maiorem Dei gloriam» (Для вящей славы Бога).
Письмо было следующего содержания:
«Кардинал Санта Северина избран предстать в трибунале, которому предстоит судить еретика и мятежника Франциска Барламакки. Необходимо виновного приговорить к костру».
Бумага выпала из рук кардинала. Люди, купившие его, не теряли времени даром… и первую службу, которую они от него требовали, — предать смерти человека.
— О Боже! За что ты оставил меня! — шептал кардинал, совсем растерявшись.
Но вскоре он опомнился и как бы примирился со своим новым положением.
Вскоре, после сытного обеда, кардинал получил от папы приказ председательствовать над судьями, уполномоченными судить Барламакки.
— Ну дорогая моя, сегодня вы не получите сахара… вы были очень непослушны. Нет, нет и нет, напрасно вы ласкаетесь ко мне, сказала — не получите сахара, так и будет!
Так разговаривала молодая красивая восемнадцатилетняя девушка, смуглая стройная, с большими выразительными глазами; и с кем? — с великолепной испанской белой и черной шерсти собакой, одной из превосходных пород, сохранившихся в Арангуеце исключительно только у короля Испании. Можно было предполагать, что эта девушка так или иначе была близка к испанскому двору, потому что было известно, что его величество король Филипп II гордился этими собаками и даже отказался подарить пару таких животных своему доброму соседу и брату королю Франции, боясь, что эта редкостная порода будет принадлежать другим. И в самом деле предположение это не было ошибочно, так как она, то есть эта девушка, была племянницей монарха всей Испании и звалась Анной Борджиа, герцогиней Гандийской.
