– Переночевать-то тебя всякий пустит, под порогом не оставит. А лучший не знаю где – своим хозяйством живу.
– Стало быть, и у тебя можно? – заглянул Тихон в глаза хозяйке.
– Отчего ж нельзя? – улыбнулась та в ответ. – Лавка да овчинный тулуп найдутся.
– Вот славно, вот благодарствую.
Собрался было уже Тихон шагнуть вперёд, но кобель чуть рыкнул и приподнял край верхней губы, показав внушительный клык.
– Одно меня, Тихон Лазаревич, тревожит, – продолжила хозяйка, будто не заметив действий пса. – Буде паче чаяния муж мой сегодня домой возвернётся, то как бы он дурного об нас не подумал.
– Муж? А, что, разве ты замужем? – опешил Тихон, отчего-то никак такого не предполагавший.
– А как же! Не видал разве ты на мне кички? – ответила женщина и показала на свой головной убор. – Или в стольном граде бабы уж кичек не носят?
– Муж, стало быть, – совсем погрустнел Тихон и вздохнул.
– Муж, муж, что ж такого?
С этими словами Прасковья ласково взяла гостя под руку и повлекла на двор. Кобель, увидав такой поворот, потерял к происходящему интерес и ушёл обратно в кусты.
– Ты мужчина видный, степенный – обязательно он худшее подумает. Потому уж не взыщи, а я с тебя, соколик, за постой возьму деньгами. Тебе, столичному жителю, не накладно выйдет, а мне спокойнее – в случае чего барыш хозяину представлю.
– Во сколько же встанет постой?
– Калита* не похудеет – алтын да полушка, вот и вся пирушка.
Сказавши это, хозяйка приобняла гостя за левое плечо так, что коснулась грудью его правой руки, взглядом своим поймала потухший взор Тихона, отчего тот немного приободрился.
– А что, не желаешь ли ты, Тихон Лазаревич, попариться с дороги? В бане помыться – заново родиться.
– Коль предлагаешь, то конечно.
– Тогда будь добр, помоги – наколи дровишек.
Тихон снял кафтан и парадную жилетку и принялся помогать: сначала шли дровишки, за ними закоптившийся дымоход, а чтоб зря не спускаться – прохудившаяся крыша, после – покосившаяся дверь, а ещё ножи, топоры, косы и прочая железная утварь, которую требовалось поправить или поточить. А что же? Русский мужик ко всякому делу приучен, потому как если нет лишней копейки, то остаётся только поплевать на руки да браться за работу.
Пока суть да дело – и банька поспела. Кликнула хозяйка Тихона париться, выдала ему мыло, веник, рушник, чистую рубаху, а сама ушла и дверь за собой затворила. Хоть и поостыл Тихон, пока трудился, а всё ж теплилась в нём надежда на другой приём. Делать нечего, стал он мылиться, париться, а как уж собрался выходить, тут дверца в баню и отворилась, и нагая хозяйка скользнула внутрь.
– Что, Тихон Лазаревич, не поможешь ли ты ещё, не попаришь ли меня? А то зазря жар пропадает.
– А как же муж? – глупо моргая, спросил герой-полюбовник.
– А что же он? Люди-то и хлебом делятся, неужто он жены пожалеет? Нет, скупцом он никогда не был.
С этими словами чаровница прильнула к Тихону всем телом: тяжёлыми грудями, тёплым животом, округлыми бёдрами и сама в губы поцеловала. Пришлось гостю ещё попотеть.
А после баньки был и стол, и рюмка вина, и мягкая перина, и снова жаркие объятия.
Устав от любовных трудов, Тихон возлежал челом на пышных персях Прасковьи, когда ему вспомнился наказ барина.
– Голубушка, скажи, а нет ли в вашем городке ведьм или гадалок? – спросил он сонно.
– Ведьм? Всякое болтают, люди бывают завистливы и злы, – ответила Прасковья и после недолгой паузы, улыбнувшись, добавила: – Кто и меня так кличет.
И в глубине её глаз блеснул зелёный огонёк. Однако ж Тихон этого уже не заметил, он сладко спал.
Утро следующего дня застало барина и слугу в разных местах и разных состояниях. Тихон посапывал на перине, а Воронцов, упавши ночью с лавки, спал на полу общей залы трактира; старушка стряпуха, услыхав шум, заботливо укрыла постояльца одеялом да подвинула поближе порожнюю кадку.
– Тихон, – простонал Георгий, проснувшись. –Ти-ихо-он!
Но голос его был так слаб, что никто не отозвался.
– О-о-о…
Голова разламывалась на части. Желая облегчить свои страдания, болящий осторожно сжал её руками, но, видно, в разломы не попал, так как боль лишь усилилась, к тому же его замутило.
– О-о-о… Ти-и-хон…
– Отведайте, барин, рассолу с ледника – первое средство недобрым утром, – послышался откуда-то со стороны ног голос старушки.
Сухая костлявая рука, показавшаяся дланью самой смерти, тихонько приподняла хрупкую голову и поднесла к губам горлышко кувшина. Холодная солёная жидкость показалась истинной амброзией, и Воронцов даже смог сесть.
– Уф… Спасибо, мать!
– На здоровье, барин, на здоровье. Ванюшку отослала за слугой вашим, скоро придут.
– Который час?
– К серёдке уж день повернул.
– Да-а…
Завершение ассамблеи терялось в плотном тумане, из которого островками выплывали разрозненные эпизоды. Здравицы и прочие тосты совершенно сразили его вчера, пусть он и не пил водки, ограничившись лишь французскими винами.
– Ушицы пустой не изволите? Тоже помогает. Или рюмку хлебного вина?
– Нет-нет, лучше принеси воды и вели седлать лошадей.
– Сделаю, барин, все сделаю.
Спустя полчаса явился хорошо выспавшийся и довольный как кот Тихон.
