– А как же. А вашенские сапоги-то хороши, они до Москвы могут дойти и обратно, ежели правильно за ними глядеть, – веско рассудил Колька, почесав на ходу одной ногой другую. Сам-то он был обут в истрёпанные лапти.
За разговором и до дома исправника дошли, Колька отпер калитку и почтительно позволил гостю войти первому.
– Вы, ваше степенство, отобедать не желаете? А то уж скоро полдень.
Тихон, ни разу в жизни не отказавшийся от дармовой еды, отобедать пожелал, каковое волеизъявление выразил основательным кивком.
– Тогда пожалуйте в дом, вот сюда, да, – указал Колька, а затем гаркнул так, что почтенный гость чуть не присел: – Марфа! Марфа! Обед гостю барина!
Пышная и подвижная Марфа тут же показалась из-за угла дома и оглядела Тихона.
– Доброго здоровьичка, – поздоровалась она с гостем и, обращаясь к Кольке, добавила: – Ишь, гость барина… Гляди, ежели опять шельмуешь…
– Да вот те крест! – Мужик широко перекрестился. – Так и сказал батюшка наш: «Вот, милейший, возьми гривенник да передай Осипу». Так что он тут по делу.
– А что за дело к Осипу?
– А это уже не твоя забота!
– Опять, что ли, тебя парить?
– Сказано, не суйся, а лучше дай человеку перекусить!
– Накормить, конечно, накормим! Пожалуйте за мной, не знаю, как вас величать.
– Тихон Лазаревич.
– А я – Марфа, здешняя ключница.
– А по батюшке?
– А батюшка мой – Александр Фёдорович, потому зови просто – Марфа.
Тихон несколько стушевался от такой прямоты и пошёл вслед за ключницей, а Колька побрёл на конюшню.
Внутри дом выглядел получше чем снаружи, видна была женская рука, которая везде проявит заботу: где расстелет чистые половички, где повесит вышитые занавески.
– Садись здесь, Тихон Лазаревич, здесь же и барин сидит, когда Кольку секут.
Вид из окна открывал взору только часть стены да ворота, куда как раз прошёл провинившийся.
Тихон присел на краешек широкого кресла, поставленного перед круглым столиком. Чувствовал он себя не в своей тарелке, он вроде бы и гость, и следить должен по поручению здешнего хозяина, но уж больно дело выходило вздорное: тут и барская байстрючка, и порка его же крестьянина, да ещё и обед. Такое сложилось ощущение, будто позвали его в гости, а за столом вместо покойной беседы началась ссора или поучение какое.
Но пироги с мясом и грибами, а также широкая чашка чаю, что споро появились перед Тихоном на круглом столике, отвлекли от мятущихся мыслей. А румяная корочка, пропитанная маслом, и богатая начинка вовсе заставили его на краткий срок позабыть зачем он здесь.
Но вот раздался первый крик, и очередной кусок застрял у наблюдателя в горле. Тихон закашлялся и посмотрел на конюшню. Через несколько мгновений снова крик, а после долгий стон.
«Что ж, впредь будет умнее», – неуверенно подумалось гостю. Он не раз видел наказания, они случались дома – в деревне, секли и в городах, и почти всегда вид экзекуции вызывал чувство удовлетворения от свершившейся справедливости. Напакостил – получи.
Но сейчас проступок Кольки казался пустяшным по сравнению с воплями от получаемого воздаяния.
А когда от ударов затряслась соломенная крыша конюшни, надзиратель и вовсе забеспокоился. Во-первых, от порки частенько отдавали богу душу, а от таких сильных ударов и подавно, но Тихон не хотел при этаком присутствовать. А во-вторых… во-вторых, Колька обещался начистить ему сапоги! Это последнее и, в общем-то, неважное обстоятельство подвигло наблюдателя к действию. Тихон, не дожевав куска, влил сверху остатки чая и поспешил к конюшне.
– Фтой! Фтой! Офип, офлобони! – мычал гость барина и дёргал ворота.
Он неожиданно так разволновался, что стал толкать и тянуть изо всех сил. Внутри что-то хрустнуло, и створки распахнулись!
Картина, открывшаяся Тихону, заставила его остолбенеть. Колька, голый по пояс, держал за ноги тушку курицы с отрубленной головой и поливал её кровью свою рубаху, а Осип – здоровенный битюг в кожаном фартуке – примерялся ударить кнутом столб, подпирающий крышу. Тут же рядом, на пне, был расстелен рушник, на котором стояла бутыль в плетёном чехле, пара кружек и немудрящая закуска.
Участники порки, увидевши Тихона, тоже на миг замерли. Первым опомнился Колька, он опрометью бросился к воротам и запахнул их, приговаривая на ходу:
– Не выдайте, дяденька, не выдайте!
– Не выдай, друг, – пробасил Осип, разводя руками.
Тихон сначала молчал, пораженный увиденным, потом начал жевать, потом жестом попросил запить, и ушлый Колька поднёс ему кружку с бражкой.
– Эк, – крякнул Тихон. – А ты все ж таки шельмец, Колька. Не зря тебя барин наказывает.
– Ей-богу, в этот раз зря! А в другие-то, в прошлые-то разы, я все получал сполна. Осип, скажи!.
– Да, бывало, получал сполна.
– Да вы присаживайтесь, ваше степенство, – подсуетился казнимый. – Выпьем ещё по чарке, всё равно последний удар остался. Осип, давай.
Осип развернулся и умело махнул кнутом. Раздался свист, удар, и сразу заголосил Колька. И так у него это натурально вышло, что Тихон даже улыбнулся.
– Тебе бы в театр поступить.
– В театр? Это как же?
– Это дом такой, где люди на забаву дурачатся.
– И где же такой дом?
