— Я готов вам содействовать, — сказал он внушительно и, ещё подождав, продолжил: — Но придётся повременить. Через пять, много семь дней прибудет мой караван, а с ним сильный отряд охраны. Это надёжные люди — цепные псы, а не шавки.
— Прекрасно, благодарю вас.
Семи дней Воронцову вполне бы хватило на все изыскания.
— Где вы остановились? Предлагаю остаться у меня. — Князь вальяжно повёл рукой вокруг. — Лучших удобств вы нигде не найдёте.
— Нет, благодарю. Мои люди уж идут в Берёзовку, я намерен отправиться вслед за ними.
— Зачем же? Пошлём в село курьера, и он приведёт их сюда.
— Нет, я всё же поеду, ведь надо расспросить жителей о пожаре. Заодно узнаю, чем дышит сей смутьян.
— Право же, напрасно вы упорствуете. — Вальяжность князя пропала, и снова вернулся менторский тон. — Я знаю эти места. В конце концов, это небезопасно. Я настаиваю.
— Не беспокойтесь, опасностей я не боюсь.
На этом разговор завершился. Его сиятельство выглядел недовольным, но далее упорствовать в приглашении было невозможно.
— Что ж, если мы все дела обсудили, спустимся вниз. Гости, должно быть, уже прибыли.
Внизу уже всё было готово к празднику — бальная зала, освещённая сотней свечей в изящных люстрах и канделябрах, ожидала танцоров. Скрипачи и флейтисты сидели на своих местах, музыкант за клавесином готовился открыть вечер.
Хозяин приёма прошёлся по группкам завсегдатаев, представляя столичного гостя. В череде свободных камзолов и тугих корсетов Воронцову встретилась прелестная девушка с большими и печальными карими глазами.
— …моя племянница, мадемуазель Катерина Сергеевна Найдёнова, — прозвучали где-то на заднем плане слова князя.
Кавалер прикоснулся губами к поданной руке, но, влекомый его сиятельством, потерял красавицу из виду.
— Рекомендую вам, Георгий Петрович, моего торгового товарища, крымского мурзу Арслана Галимовича Корчысова.
Черноволосый красавец париков не носил и на бал явился в смешанном наряде: зелёный богато украшенный национальный халат удивительно сочетался с белой кружевной рубашкой по европейской моде и бархатными бриджами; в руке татарин держал чётки.
— Рад знакомству, — лишь сказал Воронцов, и пёстрая вереница представлений снова закружила его.
Впрочем, ненадолго — спустя несколько минут Семихватов покинул его, а клавесинист начал бал менуэтом Баха.
Разговоры прекратились, и гости сами собою распределились против оркестра, освободив центр зала. Первыми шли его сиятельство с супругой, за ними племянница князя с каким-то не запомнившимся Воронцову кавалером и еще несколько пар. Изящные поклоны, лёгкие прикосновения, кружения и неспешное «d'efil'e» под чудесную игру музыканта занимали внимание гостей не хуже театрального представления. Пять танцующих пар создали перед зрителями чудесную картину галантных отношений между кавалером и дамой.
Но вот клавесин замолчал, а ему на смену уже спешили скрипки и трубы, начинавшие мазурку — танец попроще, зато повеселее. Воронцов не намеревался скучать на балу и, отвесив ближайшей барышне поклон, повёл её в круг.
Череда танцев и прелестных партнёрш, благосклонных к столичному гостю, захватили Воронцова и вихрем кружили его по залу, пока случайно в стекольном отражении он не увидел князя, беседующего на ступенях лестницы с мурзой. Разговор их так явно шёл о его персоне, что Воронцов обернулся и тем себя выдал — собеседники, встретившись с ним взглядами, отвернулись и поднялись на второй этаж.
Странное поведение. Ведь нет ничего зазорного в том, чтобы говорить о ком-то, тем более, если речь о человеке новом. Напротив, было бы вполне естественно, если в ответ на его взгляд они бы просто помахали ему рукой. Почему же они ушли?
— Пожалуй, c’est moveton, — задумавшись, произнёс Воронцов и обнаружил, что с ним о чём-то говорила симпатичная барышня, с которой он танцевал последний танец.
Она так изумилась этой его реплике, что несколько секунд лишь хлопала пушистыми ресницами, но вот-вот готова была расплакаться.
Ему пришлось прибегнуть ко всему своему обаянию, чтобы предотвратить «ce scandale» и убедить её, что сказанное относилось только к его собственным мыслям. Когда куртуазность была сохранена, Воронцов обратился к ближайшему лакею:
— Любезный, проводи меня к отхожему месту.
Уединившись в небольшой, выложенной изразцами комнатке, Воронцов начал странные действа.
— Прости, Господи, мя, грешного. Не на хулу тебе, но в вспомоществование. — С этими словами он поцеловал свой нательный крестик, а потом снял его и положил в карман.
