— Что ты, какую компанию?
— Не бери в голову, Тиша, это я так, про себя подумала. Ты кушай, котик, я тебе сметанки к обеду сделаю.
Мысли и страхи вскружились в голове Тихона:
«Котик? Неужели?»
— Я… мне… благодарствуй за угощение, нужно спешить к барину, он уж меня хватился, поди.
— Отвар мой возьми, в сенях стоит.
— Д-да, конечно.
Мушкетной пулей вылетел Тихон из хаты и бросился к дому капитан-исправника.
— Колька, Осип! — кричал вчерашний надзиратель, тарабаня в ворота.
— Кого там чёрт принёс?! Чего шумишь?!
— Это я — Тихон! Открой скорее, поговорить надо!
Колька отворил калитку.
— Ну? Потерял чего?
— Как звали Прасковьина мужа?
— Ты что, не протрезвился? Откуда я помню?
— Вспоминай давай, а то и я кое-что вчерашнее припомню, — не на шутку разозлился Тихон.
— Ладно, ладно, не ярись. — Колька вышел, затворив калитку. — Что ж, я всех упомнить должен? Он-то был не из наших, не из боброцских. Кажись, Полканом кликали.
— Полканом?! — От изумления Тихон даже подался назад, он хоть и ждал такого ответа, а всё ж надеялся на обратное.
— Вроде бы так, а что?
Но новый знакомец не ответил.
«Полканом, Полканом, Полканом», — стучало в голове столичного слуги ещё долго, пока он, потерянный, бродил по улицам.
— Тпру-у-у!!! Мать честная, это что же? — всполошился Евсей.
— Не останавливайся, езжай, — скомандовал Николай и достал из-за пояса пистолет. Так же поступил и Фёдор.
Удивительно уродливым местом теперь стали развалины церкви. Зелень трав не покушалась приближаться к холму, а голые деревья рощи стояли будто памятником скорби, и даже лучи закатного солнца не добавляли этому месту ни теплоты, ни приятности.
— Антип, а деревья когда листву потеряли?
— Не знаю, я сюда не хаживал… Дурной знак! — Староста перекрестился, разительные перемены порядком его напугали.
— Может, ну его, а поутру вернёмся? — предложил Фёдор.
— Будьте наготове, в тень не ступайте. У нас ещё час, не меньше, — уверенно ответил Николай.
Лошадь не спеша топала к холму, но не дойдя сажён двадцать, встала.
— Н-но! Пошла! — несмело скомандовал Евсей и даже стегнул кобылу вожжами, но та не двинулась.
— Ладно. Фёдор, ты слева холм обходи, но в раскопы не суйся, Олег со мной справа, а вы тут сидите.
Николай неспешно двинулся вокруг. К пепелищу вела дорога, и только она и осталась нетронута неведомыми копателями. А кто это мог быть? Ни лопат, ни мотыг нигде не валялось, да и сами раскопы были какими-то странными — слишком узкими, человек туда не влезет, а вот упырь — вполне. Но чтоб упыри копали себе норы, навроде лисьих? О таком Николай не слыхивал.
Однако ж посмотреть поближе всё же стоило, и он подошёл к норе, заглянул.
Стенки и пол были иссечены чем-то узким и довольно длинным, вполне возможно — когтями. Уже через пару аршин лаз уходил ниже. Душного, гнилого запаха, сопровождающего обычно нечистых, вроде бы не ощущалось.
Они с Олегом обошли холм и на другой от дороги стороне повстречали Фёдора.
— Диковинные дела, — сказал Николай, указывая на норы.
— Да, я тоже глянул одним глазком. Может, лисы?
— Да уж какие лисы… Город они тут свой затеяли, по-твоему?
— Верно, верно, стаями-то они не ходят, но… не знаю.
— Пошли избу осмотрим.
Поповский дом с небольшим палисадником и огородом, по видимому, не пострадал от пожара. Входную дверь слева сверху перегораживала доска, ещё несколько досок подлиннее стояли рядом.
— Похоже, дверь сначала заколотили, а потом освободили, — поделился наблюдением Фёдор.
— Поглядим.
И действительно, вход в дом был открыт, верхняя доска отвалилась сразу же, как Николай потянул за ручку.
— Куды лезете?!! Нечестивцы! Ирода-царя приспешники! — раздался сзади хриплый крик.
Со стороны сгоревшей церкви, вниз с холма, спотыкаясь на рытвинах, спускался человек. Грязный, с всклокоченной бородой, с торчащими во все стороны космами, в обносках, какие и в канаве не сыщешь и такой худой, что состоял, кажется, из одних костей. Но при этом слабую грудь его дважды пересекала цепь в палец толщиной. Пришелец был столь необычен, столь непохож на сельского жителя, что солдаты поначалу приняли его за нечисть и наставили пистолеты.
— А! Проклятые! Приуготовили уж огненные жала! Да воздастся вам в геенне огненной!
— Ты почто такой сердитый? — первым спохватился Николай и опустил оружие.
Юродивый успел уже спуститься и теперь стоял близко, пригибаясь и кривляясь. Худое лицо его не слишком было приспособлено к лицедейству, и потому гримасы казались неживыми и страшными.
— А оттого, оттого, голубок божий, — ехидно процедил убогий, — что слуги вы раболепные для плода гнилого вонючего, для деток Мишки-царя.
Мужик, нисколько не боясь расправы, прильнул к Николаю и погладил в притворном восхищении мундир, перевязи, а после зашептал, но зашептал громко и горячо:
— Надавали, надавали тебе, голубок божий, нарядов и кафтанов, да серебра насыпали, да против честного народа грамоту. А от кого получил? — Шёпот его становился громче, переходя в визг. — От кого?! От порушителя истинной веры! Осквернителя, от потомков его и друга его ближайшего, мерзкого Никонки-христопродавца!!!
