Накануне Воронцов повелел трактирному мальчишке разбудить себя засветло и не пожалел для этого ещё одного гривенника. И потому, когда рассвет только касался лучами небосвода, Георгий уже был готов. Сборы дались ему тяжело — немилосердно болела грудь, из-за этого он даже толком не мог распрямиться и ходил чуть скособочившись и скрипя зубами. Тихон, получивший вчера ещё все распоряжения и бумаги, спал, но тоже неспокойно — вздрагивая и поминая сквозь сон котов и собак.
По раннему времени людей на площади не было, лишь только ещё более обмелевшая, но не высохшая до конца лужа одиноко белела отражением рассветного неба посреди серого мира.
С трудом взгромоздясь на кобылу, Георгий выехал с постоялого двора. Он пустил лошадь шагом, но даже так всё время морщился от боли в груди.
Как славно, что он наконец-то уезжает, вот и хаты потянулись — справа и слева по улице пошли дома попроще, город расстраивался деревней.
Здесь, как и в любой деревне, вставали рано, девки и хозяйки уже выходили в курятник ли, в дровяник ли, а то сорвать что-нибудь с огорода. Заспанные, ещё смурные, они не здоровались ни с проезжающим, ни с соседками, а, имей возможность, и вовсе спрятались бы от чужих глаз. И мужики мелькали спозаранку, один выводил корову на выпас, другой, по одному ему ведомой причине сурово хмурясь, запрягал куда-то лошадь.
Вот и Прасковьин двор — место вчерашней баталии. Воронцов уже сожалел о своей поспешности — послал бы Тихона, пусть бы он дождался хозяйку и сам представил барина, вот как надо было поступить. А теперь что же? Цель его поисков, колдовство, налицо, а колдуньи нет. Что делать с её имуществом, что на это скажет его высокопревосходительство господин Шешков? Он ошибок не прощает.
Уже три года как по его распоряжению Георгий ищет по всей России проявления диковинных и тёмных сил. Тайное предписание гласило: буде найдётся таковой, кто диковинной силой обладает, того к служению царскому призвать следует. А не возжелает, то принудить. А ежели искусник диковинных сил ко злу их использует и на службу идти отказывается, такого следует казнить, а после сжечь и пепел его развеять.
Ко злу ли использовала свои силы Прасковья? Путаные речи Тихона о превращении в кота не давали ответа. Согласилась бы она покаяться и пойти на царскую службу? Бог весть…
Но не только дела службы вели Воронцова, сильна в нём была и тяга к знаниям о диковинных силах, стремление эти силы подчинить себе. А кто может научить, объяснить? Колдуны, чародеи, ведьмы… и тут Прасковья бы пригодилась уж точно.
Сонные ещё улицы провожали Георгия тишиной, вот и окраина. А за ней уж поля, отрезанные у леса под выпас, а впереди у горизонта чернеет стеной бор.
Рассвет раскрасил разнотравье и придорожные кусты во все оттенки зелёного. Запели птицы, засуетилась мошкара, и Воронцов принялся бездумно разглядывать сих малых и тем незаметно для себя отдался созерцанию. Тревоги отступили, боль в груди ушла куда-то на задворки сознания, и Георгий впервые за последнее время почувствовал себя хорошо. Он вдыхал свежий, влажный ещё воздух, прикасался к миру вокруг, впускал его в себя, сам становился его частью и тем был счастлив. Ему даже захотелось спешиться и упасть в траву, и он бы сделал это, но воспоминание о том, как он карабкался в седло у постоялого двора, охладило пыл.
Незаметно побежали вёрсты. Поля закончились и сменились сначала редколесьем, откуда жители Боброцска повынесли весь хворост, а после глухим бором. Вековые ели раскинули лапы над дорогой, и мир снова погрузился в сумрак.
В положенное время и бор начал редеть, сменяясь перелесками, и, вот впереди, в просветах между деревьями, уже снова показались поля.
«Поля… стало быть, до деревни уже не так далеко, версты две-три… Быстро время пролетело, теперь можно и поскорее пойти», — подумалось Георгию, и он, чуть натянув поводья, толкнул лошадь пятками и пустил рысью.
Боль в груди вернулась, но теперь были силы терпеть её. Через краткое время всадник вылетел из-под лесной тени в полевое раздолье.
Простор и скорый бег, что может быть приятнее?! Так бы и гнать, и ещё б прибавить! Никого вокруг, только необъятный небосклон над головой и бесконечная дорога впереди. Это ли не свобода? Мгновения свободы, подаренные подругой ветра — лошадью. Когда в мыслях восторг, когда слезятся глаза, а руки крепко сжимают уздечку.
— Херметле! — послышался окрик сзади.
Георгий обернулся и увидел, что в полуверсте за ним скачут двое, нет, трое всадников. Но вот из-за деревьев показались ещё, теперь их пятеро. Как неожиданно и странно!
— Херметле, подождите!
«Это, должно быть, татары мурзы, наверняка с извинениями. Неужели сей докучливый городишко так и не отпустит меня? Опять я не доберусь до деревни, опять задержка? Не хочу! Не хочу никого слушать!»
Воронцов толкнул пятками, махнул уздой, и послушная кобыла перешла в галоп.
— Стой! Стой!
О, какая настойчивость!
— Не хочу ничего слушать! — крикнул Георгий. — Оставьте меня!
— Стой, собака!!!
Что?!!
