— Шутка, душечка, шутка. Ты-то со мной, верно, шутила, когда ускакала с капитанским служкой? — Семихватов погладил её по голове, наблюдая при этом за Корчысовым. А тот был белее мела.
— Я делала только то, что ты велел! Но он будто не видел меня, и мне пришлось сказаться жертвой, я хотела как лучше!
— И потому тебя перехватили только под Воронежем?
— Борис, ты же знаешь, я верна только тебе. Я обязана тебе всем!
— Обязана, да, но не верна. — Он оттолкнул барышню. — Предатели, предатели и трусы! Тащите виселицу.
— Нет! Борис, умоляю, не надо, не надо! — Найдёнова упала на колени и попыталась обнять ноги своего судьи.
— В назидание остальным, в назидание! — Князь отступил, и барышня повалилась наземь.
— Князь, ты обещать! Князь! — вскричал Корчысов.
Он рванулся из рук конвоиров, но те держали крепко. Они ещё круче заломили ему руки и ткнули лицом в землю.
— Ты тоже обещал… Обещал, что капитан не уедет из Боброцска неделю, что хутор возьмём за день… а сам всё провалил, да ещё и сбежал, оставил меня в дураках. Но нет, я шапку шута примерять не намерен, не намерен, слышишь?! Всё будет так, как я сказал!
Из лагеря принесли два столба с четырьмя опорами и перекладину с веревками. Люди князя стали сколачивать виселицу, а Георгий взирал на их работу в оцепенении. План его провалился, это было очевидно, и теперь он с ужасом глядел на последствия своего малодушия.
Дождь размочил утоптанную землю перед лагерем и выпачкал грязью красивое платье Найдёновой, оставил чёрный след на лице Корчысова.
— Катюша, Катюша, — шептал Арслан, ища её взгляд, но Найдёнова не слышала. Она скорчилась на земле и дрожала крупной дрожью, как бывает в лихорадке.
Георгий всё время наблюдал за этой парой несчастных, то ли случайно, то ли нарочно избегая глядеть на своего слугу. А Тихон стоял смирно и переводил взгляд с виселицы на хутор и обратно. Он надеялся на что-то, не верил в свою судьбу и смотрел так, как если б ждал чего-то. А когда виселица была готова, у него выскользнуло нечаянно:
— Георгий Петрович…
Георгий вздрогнул и перевёл взор птицы на своего Тишку — на простодушном лице слуги застыла как будто детская обида.
Воронцов прервал связь с птицей.
— Перещибка! Степан, давай атакуем! Он близко! Сейчас убьём князя и дело кончим!
— Георгий Петрович, как же успеем? Да и…
— Верхом! Верхом, ведь ты мастер. А нет, так вели дать мне коня! — В ажитации капитан подошёл вплотную и навис над казаком.
— Ты что, Георгий, какой конь? Ведь нет ворот…
Воронцов огляделся — разрушенные ворота были заложены брёвнами. Конечно, всё верно, и сиюминутная горячность покинула его, оставив без сил. Теперь уж ничего не сделать, мгновение истины потеряно.
Он закрыл глаза руками.
— Кончено, — сказал кто-то.
Перещибка достал из-за пояса подзорную трубу, посмотрел сам и протянул её Воронцову.
Но Георгий сначала глянул так — из-за дождя видно было плохо, но два силуэта на перекладине всё же различались.
Он проглотил комок в горле, поднёс трубу, но ничего не увидел — стекло залило водой.
«Это слёзы», — подумалось Воронцову.
Он не спеша отёр линзу о полу своего камзола, и, прикрывая трубу рукой, посмотрел ещё раз. Найдёнова и Тихон висели рядом, чуть покачиваясь. Лиц не было видно, но Георгий знал: Тихон ждал его до последней минуты — и теперь, конечно, обижен. Был обижен.
Катерина в своём нарядном и испачканном платье показалась сломанной куклой, брошенной, ненужной и одинокой.
Корчысов же ещё был жив. Его держали, но он, кажется, пребывал в бесчувствии и не сопротивлялся. Колдун вливал ему в открытый рот своё зелье.
Георгий опустил трубу. На душе у него было так погано, как ещё никогда не бывало прежде. Он развернулся и пошёл к дому.
— Георгий Петрович, не казнись, що ты мог зробыты? — сказал ему вдогонку Перещибка.
Капитан остановился.
— Но я же ничего не сделал, — ответил он, полуобернувшись. — Ничего.
Воронцов ушёл в дом, забрался на галерею третьего этажа, прогнал мальчишку-дозорного, и уселся на пол. Едкие мысли занозами сидели в голове — ничего не сделал, понадеялся на авось, спустил с рук ношу ответственности и в результате предал на смерть верившего ему слугу, обрёк на погибель женщину. От мыслей не было спасения, как невозможно убежать от себя самого. Он мог поступить иначе! Да хоть бы и пойти к князю с ножом в рукаве! Кто знает, как бы обернулось?! О боже, ведь ещё час назад всё можно было исправить!
«А-а-а!» — Капитан взвыл внутри себя и обхватил голову руками.
Он сидел так с четверть часа, пока разрушительные мысли не покинули его. Но на их место пришёл гнев, а за ним и жажда действия. Князь — гордец и преступник, он должен ответить за свои злодеяния! Но что он, Воронцов, может?! Ничего.
Георгий до хруста сжал кулаки. Что делать? Что делать?!
Гнев душил его, обжигал. От прилива крови лицо его покраснело, стало трудно дышать.
— Ну да я сделаю, кой-чего сделаю, — наконец сказал он сам себе и чуть успокоился.
