Не реверанса вычурности в том,
чтоб оглянуться, смысл ища в оглядке;
и мот словес вернется в отчий дом
и с модою не раз сыграет в прятки.
Пусть видит каждый, кто душой не слеп:
сейчас над поэтическим п р е с т о л о м
взошли его навеки м о л о т, с е р п;
и Хлебников нас обступил простором.
14.02.88
БОЛЬНАЯ БАЛЛАДА
Средь тленья, гниенья, распада
приходится строить и жить;
а муза сказала: "Не надо,
нельзя о дурном говорить!
Дружок, веселись до упаду,
тяни наслаждения нить..."
Но я ей ответил, что надо
всегда обо всем говорить.
Тянулась больная баллада;
баланда успела остыть;
вновь шепотом муза: "Не надо,
нельзя о дурном говорить.
Забудем видения ада
и будем друг друга любить..."
Но я задолдонил, что надо
всегда обо всем говорить.
Дыханье устало от смрада;
изнанка успела прогнить;
а муза твердила: "Не надо,
нельзя о дурном говорить.
Подумаешь, тоже досада,
что вирусам хочется жить..."
И хмуро я буркнул, что надо
всегда обо всем говорить.
Пока нет житья от разлада
и есть на свободу запрет;
покуда нельзя без доклада
в чиновный войти кабинет;
пока дорогая награда
отнюдь не для лучших венец;
покуда не снята осада
с наивных и честных сердец.
Претит суета и услада
и хочется в голос завыть
среди исполинского стада
в обжорстве явившего прыть.
И даже средь райского сада,
увы, не сумею забыть,
что надо, что надо, что надо
всегда о больном говорить.
25.01.88
СНЫ
Почему-то ночью стали сниться
радужные человеко-птицы.
Я не раз твердил себе растерянно:
"А живет ли человек-растение?"
Руша настроенье беззаботное,
думал: "Есть ли человек-животное?"
Наконец вставал вопрос-итог:
"А бывает человеко-бог?
Человеко-бык?" Опять по кругу
гнал сомнений яростную вьюгу.
Застревали мысли, как осколки:
"Людо-змеи? Человеко-волки?"
Сон прогнав, навек лишив покоя,
главное во мне проснулось: "КТО я?"
4.01.88
* * *
Ежели мы примем за искомое
вдруг существованье насекомое,
каждая певучая строка
станет стрекотать наверняка.
Если окружат нас как флотилии
чешуей покрытые рептилии,
и тогда стихотворенья ток
скажет: "Человек не одинок!"
Если спросят, что приму охотнее
жизнь растения или животного,
то отвечу: "Лишь судьбу свою".
Тем живу и потому пою
4.01.88
* * *
Еще раз очутиться там,
где ты забыт и вряд ли нужен,
где сломан солнечный вигвам
и всюду только грязь и лужи.
И ты буксуешь каждый миг
на старых распрях и обидах;
судьбы огромный маховик
лишь чередует вдох и выдох.
Молчишь. Растерзанный. Нагой.
Какой такой причины ради?
Бегом отсюда! Ни ногой!
Как сам же написал в "Балладе".
Возрадуйся, что твой удел
давно решен не земляками;
и снежный пепел пролетел
шальными чайками вдоль Камы.
И пусть снежинки в волосах
блеснут фатальной сединою;
ты превозмог минутный страх
и взмыл над вспененной волною.
Надежный старый самолет
тебя уносит восвояси;
и каждый день, и каждый год
непредсказуем и прекрасен.
22.09.87, Пермь
* * *
Не прекращает время быстрый бег.
Шум времени напорист и неистов.
"За скальпель истины возьмется новый век",
не зря писал один из декабристов.
Вблизи непросто разглядеть лицо.
Оно закрыто грязью иль коростой.
Но вот выводит случай на крыльцо
под снег и дождь и судит всех по росту.
И точные вопросы налетят,
как пчелы в час цветения кипрея;
и каждая из давешних досад
вновь отодвинет тех, кто был хитрее.
На место ставит время подлецов
и освещает истинных героев;
тем и затем живем, в конце концов,
сердца на компас истины настроив.
Поэтому не спится в декабре;
спешим в "Икарус", если не в икары;
автобус ждем, построившись в каре,
свергаем идолов и не боимся Кары.
17.05.87
ЭСТОНСКИЙ ОФОРТ
Андресу Эхину
