В Ильинской церкви на Подоле шла заутренняя служба. Внутри деревянной храмины слева стояли скамьи для жён, справа для мужей. С правой стороны только треть пространства была занята скамьями: мужи-воины предпочитали вести беседу с Христом стоя. Убранство было довольно скромным, характерным больше для церквей Рима, нежели пышных – с иконами и златом – Божьих храмов Константинопольской епархии.
Княгиня сидела, как обычно, впереди в своём удобном берёзовом кресле с отделкой из перламутра на подстеленной мягкой подушечке из бархата.
Ольга не знала латыни и не понимала большей части проповеди, но сам уверенный и хорошо поставленный голос пастора Бремера, то воспаряющий под высокие своды храмины, то опускающийся до хрипловатой доверительности, всегда зачаровывал и успокаивал. Слушая переливы молитвенной речи, она вспоминала, как приходила сюда ещё к пастору Витольду Моравскому, как приняла Христову веру и обряд крещения. Обычно это помогало справиться с дурным настроением и изгнать из души тоску. Однако сегодня ни воспоминания, ни молитвы не могли избавить от тяжких, как надгробные камни, мыслей и бездонной пустоты в душе.
Когда служба закончилась, Ольга осталась сидеть в кресле.
Уразумев её состояние по хмурому лику, Бремер одними очами дал знак помощнику Густаву, и тот, отвесив поклон, вышел из храмины, тихо поторапливая задержавшихся прихожан.
– Что стряслось, дочь моя, отчего твои очи таят печаль? – негромко и участливо спросил пастор, присаживаясь на скамью рядом.
– Я устала, святой отец, – так же тихо, глядя неподвижными очами перед собой, молвила княгиня. – Пусть Господь Всевышний простит меня, – перекрестилась она, – но я, наверное, так грешна, что мои молитвы не доходят до него…
Пастор помедлил с ответом. Он многое знал об Ольге, её муже и окружении, и не только потому, что она исповедовалась у него. Потом осторожно, словно пробуя неокрепший лёд, молвил мягким голосом:
– Порой нам кажется, что Господь отвернулся от нас, но поверь, дочь моя, это не так, Он всегда слышит наши мольбы…
– У меня нет больше сил. У всех жён, даже у прислужниц, дети, любящие мужья, а я никому не нужна… – горькие слёзы заискрились в очах княгини, готовые скатиться по ланитам, и она утёрла их мягким платом.
«Ах, вот она о чём» – понял Бремер.
– Нам не дано знать замыслов Божьих, мы не ведаем, как и зачем он двигает наши судьбы, замысловато переплетая их, как корни дерев. Мы просто вручаем Ему, Вседержителю, себя всецело, и не должны колебаться! – с каждым словом пастор говорил твёрже и увереннее.
– Всё так, отче, но я не вижу никакого выхода и даже просвета, потому что время безвозвратно ушло, и ничего не изменить и не исправить… – с тяжкой обречённостью вздохнула Ольга.
– Человек бренный может лишь желать и предполагать, но решает и располагает только Он! – пастор указал перстом в высокий потолок, где на цепях крепился тяжёлый хорос с многими свечами. – Не пытайся отследить пути и дела Всевышнего, Он сам управит всё, как надо. Просто верь, дочь моя, молись и надейся, ибо лишь Господь, и только Он может свершить чудо! Амен! – благословил он княгиню.
– Благодарю, отец Бремер, вот пожертвование на нужды церкви, – Ольга протянула пастору мешочек с монетами и поднялась. От мерной, источающей уверенность речи духовника ей стало чуть легче, хотя тяжесть никуда не делась.
– Господь непременно явит свою милость тому, кто в него верует! – ещё более уверенно проговорил на прощание священнослужитель и раскланялся с Ольгой.
– Ты точно знаешь, что отец будущего ребёнка – князь Ингард? – вперил тяжёлый взор в своего помощника Бремер.
– Точно не скажет никто, падре, но князь Мал утверждает, что сведения верные, полученные от челядина, прислуживающего в том лесном тереме, где часто гостит князь Ингард. У него уже есть дочка от той жены…
– А как они узнали, что теперь жена тяжела именно мальчиком? – усомнился Бремер.
– У бабок-повитух свои приметы, – вид чрева, самочувствие и предпочтения матери в еде во время «тяжести» и прочее, что только им ведомо.
– Ты хоть понимаешь, Густав, что в случае ошибки княгиня не только отвернётся от Христовой веры, которая уже колеблется в её очах, как пламя зыбкой свечи, но и князь, в лучшем случае, вышвырнет нас вон из Киева.
– А в худшем? – глухо спросил помощник.
– А в худшем нас просто убьют, брат Густав, – холодно ответствовал Бремер.
