– С жёнами, княже, только ты можешь решить, и сейчас благоволенье божье на то даётся. Не простят они нам, коли оплошаем. И тут мы все согласно действовать должны, как в настоящем бою…
Лета 6450 (942), Киевщина
Весна хороша повсюду, но особо радуются ей огнищане, – сочной траве, новой листве, дружным, зеленеющим живой щёткой всходам яровых. Коровы и лошади, овцы и своенравные козы, оголодавшие за зиму, наконец-то пасутся на свежей зелени, только глядеть надо, чтоб не оторвались и не потравили всходы на поле.
У огнищанской землянки, то присаживаясь на широкую растрескавшуюся колоду, то вновь вскакивая, взволнованно прохаживался по двору молодой русоволосый муж. Два мальца-погодка трёх и двух лет возились у лужицы, запуская в ней берестяные кораблики.
Под летним навесом на лаве сидел худощавый чуть сгорбленный старик, весь белый и морщинистый, с крепкими натруженными руками.
– Может, надо было-таки повитуху привезти? – с беспокойством в голосе спросил старик.
– Живена сказала, что сама справится, как с Овсениславом ходила, всё ладно было, так и теперь… Да и поздно уже, схватки начались, – вздохнул муж.
Старик, не в силах более ждать, поднялся и пошёл к реке, где остановился на мостках и стал глядеть в воду.
Вдруг со стороны леса подул весенний молодой ветер. Словно пробуя свою силу, он подогнал одну – другую волну, рванул с неё верхушку, а потом помчался к растущим у землянки деревьям и заскользил среди них, играя ветками.
Старик вздрогнул и повернулся на мостках: ему почудилось, что Стрибожич принёс ему детский крик. Нет, видно не почудилось, потому что сидевший на колоде сын вскочил и бросился в землянку.
Вскоре он вышел, держа на руках младенца, который криком оглашал окрестья.
Удивлённый Стрибожич перестал трепать верхушки яблонь и вишен и нежным дуновением тронул розовое обнажённое тельце с только что завязанной, ещё в сукровице пуповиной.
– С третьим сыном тебя, Звенислав! – дрогнувшим голосом молвил старик. – Пусть в него войдёт сила, крепость и здравие, на жизнь счастливую в продолжение рода Лемешей! Слава Даждьбогу и Велесу! Слава пречистой Макоши! Вышеслав, Овсенислав, подите, поглядите на братца! – кликнул он.
Малыши нехотя бросили возню у лужи.
– Плачет… – проговорил младший, с некоторой опаской глядя на голосящего мальца.
– Ты такой зе был, и я… – уверенно заявил старший.
Стрибожич, прошуршав что-то нежной листвой, резво умчался в поле колыхать пшеничные всходы, и игра зелёным полем нравилась ему не меньше, чем водой на реке.
Звенислав понёс новорожденного матери, чтобы Живена покормила сына после первой в его жизни короткой прогулки.
Спустя седмицу, уверившись, что всё ладно с роженицей и дитятком, старый Лемеш, управляясь с сыном в коровнике, молвил ему:
– Рад я за тебя, сынок, и за Живену рад, тебе третьего сына, а мне внука подарила, да ещё так легко сама родила, все живы и здравы, слава Роду Всевышнему!
– Так, отец, Живена у меня молодец! – тепло улыбнулся Звенислав.
– Помню, как ты с ней на Торжище Киевском познакомился, когда мы с тобой зерно продавать возили…
– Я с ней раньше встретился, отец, на праздновании Овсеней. Глянулась она мне, и решил я силушку свою показать, вышел бороться с самым крепким силачом.
– И что?
– Ничего. Одолел меня тот силач, да ещё так оземь хватил, что я еле поднялся. И не только боль в голову ударила, но и стыд великий перед девицей, что на меня глядела. Сбежал я с того празднества домой.
– Это когда ты с плечом ушибленным приехал? – вспомнил Лемеш.
– Да. И только через лето на Торжище с ней встретились, и опять я не знал, куда от стыда деваться. А она сама подошла, заговорила, куда ты, спрашивает, тогда пропал, как в воду канул, я тебя искала… А я, глупый, целое лето мучился!
– Так, сыне, жёны мыслят совсем по-иному, нежели мужи. И не ведомо, за что жена полюбит сильнее – за силу, либо, напротив, за слабость. Меня, скажем, мать твоя подобрала зимой в лесу замерзающего и со сломанной ногой, отогрела, и хоть росточка малого, в свою избушку притянула, – очи старика подёрнулись пеленой воспоминаний. – Я отчего так радуюсь, сынок. Никогда тебе не сказывал, а теперь уже можно. Мать-то твоя при родах померла…
– Знаю, отец. Первенец в сорок лет – это слишком тяжело.
– Не в том дело, что сорок. Она перед тем, как мне за повитухой ехать, поведала, что у них в роду все жёны при родах помирали. И мать её, и бабка, и прабабка, и рожали они всегда девочек. Видно, когда мать Макошь пряла нить судьбы её рода, в помощницах была Недоля, что каждый раз рвала сплетённую пряжу. И мать твоя оттого долго замуж не выходила, что помирать не хотела…
– А за тебя отчего вышла? – глянул на отца Звенислав и, оставив работу, облокотился на держак вил.
