– Я слышал, что наша доблестная охрана хорезмийских лариссиев справедливо возмущена тем, что урусы убивают и грабят их единоверцев. Они горят жаждой мести, и кто может воспрепятствовать их священному гневу? Или Кустандий вдруг возжелает, пользуясь случаем, отомстить своим давним обидчикам через многочисленную общину итильских христиан. Да мало ли что ещё может произойти в этом непредсказуемом мире, Великий Хамалех. Часть урусов уже погибла в сражениях на Гургенском море, и мы должны с усердием молиться Всевышнему, чтобы оставшееся войско кагана Ингарда не вернулось в Киев. Очень усердно молиться! – старший раввин, сложив перед собой руки, склонил голову, забормотав молитву. Остальные сделали то же, усердно кланяясь, и беседка наполнилась приглушёнными молитвенными вздохами.
Весь обратный путь по волнам Хвалисского моря средь радостных воев русской дружины, пожалуй, Гроза и Хорь были самыми угрюмыми и молчаливыми.
Ремесло изведывателя обостряет человеческое чутьё. Что бы ни делал тайный воин, в каком состоянии не находился, он всё время должен слышать, зреть и чуять пространство вокруг себя, – звуки, ветер, запахи, настроения и мысли людей, и по мельчайшим изменениям предугадать, откуда придёт опасность, рядом с которой он всю жизнь ходит. Оттого десятник Смурной понимал, что творится в душах его ближайших сотоварищей. Только однажды, когда Гроза замер на одном из привалов, обессилено опершись спиной о широкий шершавый камень и положив длань на грудь, он подошёл и стал перед сотником, прикрыв его от взглядов других воев.
– Держись, брат, скоро дома будем, – участливо молвил пожилой десятник.
– Разумеешь, будто углей из кострища в грудь насыпали, вдохнуть нет мочи, – признался сотник. – А внутри словно жила тугая всё шибче натягивается, чую, или душу мою напрочь вырвет, или сама лопнет…
– Вижу, как тяжко тебе брат, ибо обрёл ты нить связи с родными людьми, и теперь она не отпускает. Только радуйся, что нашёл-таки их на закате своей жизни, что они живы и здравы. Держись брат, Гроза, дойдём до Таврики, а там земля родная тебе новые силы даст.
– Скорее бы уж сей Итиль хазарско-жидовинский пройти, а там полегче будет, – уже восстановив дыхание и овладев собой, ответил Гроза. – Придём в сей град торгашеский, всем изведывателям слушать и смотреть в оба. – Он подумал и добавил: – Ежели чего со мной станется, помнишь ведь, как в доме Мехди я в навь окунулся… в общем, в случае чего ты или Хорь сотню примете. Я тысяцкому скажу.
Умело работая парусами и вёслами, дружинники Игоря, преодолевая течение, приближались к хазарскому Итилю. Почти четверть воев полегла в сражениях с Шерваном и Хорезмом, из двадцати тысяч отправившихся за добычей осталось около пятнадцати. Но сокровища добыли воистину сказочные, – серебро, золото, дорогую утварь, каменья самоцветные, ткани пёстрые да тонкие, и множество рабов, – крепких мужей и отроков, жён красных.
В этот раз пошли по левому рукаву великой реки, именуемому Ахтубой. Тяжело гружённые лодьи, одна за другой причаливали к торговой пристани в Жёлтом городе. Первым делом русы стали выносить и откладывать добычу и отделять рабов для передачи кагану. Ушлые зеваки и перекупщики были тут как тут, кто просто глазел на сокровища, а кто пытался купить или выменять подешевле что-то из разложенных на пристани товаров, приглянувшегося невольника или невольницу. Суровые воины пока всех отгоняли. Тут же ходили хазарские казначеи, которые должны были увериться, что русы отдают именно половину, а не треть или четверть добычи. Едва только от полонённых были отделены те, что передавались хазарам, как в своём неизменном тёмно-синем кафтане, потея от жары и утирая чело и лысину платом, явился Мойша Киевский.
– Ах ты, акулий сын, – завопил воевода Фарлаф, узрев хитроумного рахдонита, – ты куда подевался, когда с нас потребовали половину добычи?! Ты же рёк о небольшой части, а не о половине, угорь солёный!
– Могучий воевода, – залепетал побледневший торговец, – я же маленький человек, я не решаю долю добычи, я такая же жертва, как и вся наша доблестная киевская дружина. Эти негодные хазары, они совсем обнаглели, ты тысячу раз прав, достойнейший из воинов и храбрейший из храбрых!
– Будто я не вижу, какие хазары тут всё решают и в лапах своих загребущих держат! – зло бросил воевода в сторону итильских казначеев. – Видал вон, хоть одного хазарина средь них сыщи, у-у, клещ торговый!
Воевода ещё некоторое время сердито потрясал кулаками и клял несчастного торговца на словенском и нурманском наречии, не забыв добавить и несколько жидовинских ругательств, но рук в ход всё-таки не пустил, что и нужно было ушлому купцу. Он подступил к Фарлафу с просьбой отдать ему обещанных рабов тут, в Итиле, и хоть это для него убыточно, он боится, что многие могут не доехать до Киева.
– Так хоть часть от убытков верну, – вздыхал, закатывая очи, рахдонит. – Давай и по долгу рассчитаемся, почтенный Фарлаф, у тебя ведь сейчас полно сокровищ! – очи торговца блеснули отражением тех богатств, которые выгружались из обильных чрев русских лодий.
