– Я всей душой сожалею о случившемся, но моей вины никакой нет, поверь, грозный воевода, я ничего не знал о том, что эти коварные и злобные исмаилиты задумали отомстить нам за разорение их собратьев по вере, – затараторил быстрой скороговоркой жидовин. – Если бы я только знал, непременно сообщил бы и не свершилось такого большого горя…
Воевода хмуро глянул на него, на двух молодых воинов, что несли службу у ворот Стана и с явным интересом прислушивались к перепалке между ним и купцом. Понимая, что неприятного разговора не избежать, Фарлаф соскочил с седла и передал повод одному из воинов.
– У коновязи привяжи пока. – И коротко кивнул красноречивому купцу: – Пойдём!
Они отошли в сторону и, спустившись на несколько шагов вниз, уселись на камнях, что дыбились гладкими боками среди жухлой сорной травы и редких кустов.
– Чего ещё ты от меня хочешь, купец? – мрачно молвил воевода, глядя перед собой тяжёлым взглядом.
– Я что хочу? – как всегда вопросом на вопрос ответил тот. – Да ничего лишнего я не желаю, избави бог, воевода, мы же с тобой честные и благородные соратники в общем деле, потому, кроме справедливости, мне ничего не надо, сам Господь Всевышний свидетель. А то, что исмаилиты-лариссии против воли кагана…
– Ты, хитрый купец, мне сагу про благородных исмаилитов, что мстят иноверцам за разорение собратьев по вере, не пой, я не юнец безусый, и добре ведаю, как крошат единоверцы друг друга за деньги, земли и богатства всяческие. Исмаилиты секут в капусту исмаилитов, если выгода в том есть, а христиане христиан, да и вы, иудеи, ради наживы готовы своих же иудеев подставить, не смей со мной, будто с несмышлёнышем, более говорить! – враз пресёк разозлённый воевода многословные речи торговца. – Времени у меня мало, реки по делу, и кратко.
Купец на миг лишь смешался, сообразив, что заготовленные им заранее длинные и вкрадчивые речи не годятся, но тут же «переобувшись на ходу», перешёл к делу.
– Ты должен был мне три тысячи дирхемов, так? – начал Мойша.
– Как три тысячи, если я тебе принёс денег и беличьих шкур на сорок серебряных гривен? – возмутился Фарлаф.
– Боже, почтенный воевода, я разве говорю, что ты не приносил? Да, приносил, но деньги требуют бережного и тщательного подсчёта. А потому, чтобы ты не сказал потом, что «хитрый жидовин» тебя обманул, я и начал с самого начала, – примирительно проговорил купец. – После того, как ты принёс мне сорок гривен, ты остался должен восемьдесят.
– Не восемьдесят, а семьдесят восемь! – возмутился воевода. – Шестьдесят гривен долгу и восемнадцать рост на долг!
– Именно так, – невозмутимо закивал головой рахдонит. – Но это если бы ты вернул долг в Итиле или, ладно мы свои люди, – при этих словах Мойша положил руку на сердце и закатил вверх свои большие карие с красными прожилками на белках очи, как будто призывал в свидетели самого Яхве, – здесь, в Киеве, но только сразу по приходу. Однако мы с тобой говорим, когда уже наступила осень. Время ведь скачет на быстром коне, а я до сего дня не имею от тебя полной оплаты, потому и набежало не восемнадцать, а двадцать гривен росту. Две гривны, – стоит ли, воевода, из-за этого ссориться своим людям?
– Мы не успели рассчитаться с тобой в Итиле, потому что началась рубка, но полонников ты получил, причём лучших! – потихоньку свирепея, прошептал, едва сдерживая себя, нурман. – Да и сам ты только сейчас объявился в Киеве, как я мог раньше с тобой рассчитаться?
– Конечно, уважаемый Фарлаф, я учитываю всё это и только потому беру всего две гривны, а не пять, как на самом деле набежало к сегодняшнему дню, только две из пяти, воевода! А рабы были так себе, никакого товарного вида, знаешь, какие мне пришлось потратить деньги, чтобы их откормить, а потом трое вообще умерли, причинив мне такой убыток…
– Какой убыток, ты же за них мне не платил, ты получил рабов за мой долг, лучших рабов, разве я виноват, что ты, старый скаредник, их не кормил и не лечил? – уже едва сдерживая себя, прорычал воевода.
Мойша испуганно заморгал, и дрожь от накатившего страха всё заметнее охватывала его рыхлое тело. Но страх потерять хоть самую малую часть из барыша была сильнее. Она была, пожалуй, даже посильнее страха смерти. Подобно лягушке, что холодеет от ужаса перед взглядом удава, пищит, но, тем не менее, сама движется ему в страшную пасть, так и настоящий рахдонит, рискуя умереть от разбойников, пыльных бурь или морских волн, жажды и голода, всё равно стремится туда, где можно заработать. – В ловушке, в которую ты и твои сотоварищи жидовины вовлекли нас, погиб мой сын, мой единственный сын Айк, понимаешь, проклятый ты торгаш?! – взревел взбешённый воевода, сгрёб купца сильными руками за отвороты халата и так встряхнул, что чело и ланиты несчастного побледнели, а выпученные очи, кажется, начали вылезать из глазниц. – Из-за вашей жадности и хитрости погиб мой сын, погибли многие из лучших воинов, кто их вернёт, какова цена их жизней? – рычал нурман и опять так встряхнул купца, что у того душа сжалась в комочек и ушла в самые пятки, опасаясь вовсе покинуть тело.
