– Бывают знаки, да ещё какие! – невольно вздохнул Олег. – Только мне непременно нужно увидеть и потрогать могильный камень на погребалище, чтобы я мог там помолиться и спросить отца о сокровенном… – понурил голову бывший воевода.
– Хм, – глубоко задумался старый изведыватель, потом что-то решив, посветлел ликом. – Коли тебе место нужно, что свяжет тебя с душой отца, да к тому ж, чтобы рукой прикоснуться, весомое и зримое, то езжай в Приладожье! Там каждый укажет тебе курган, рядом с которым растёт вяз, а на вершине кургана камень, на котором рукой твоего отца высечена древняя кельтская руна. Там захоронены твои дед, бабка и прабабка по отцовской линии. Езжай, сынок, там точно сможешь ощутить связь с душой отца и задать ему свои вопросы…
На следующее утро отправился Олег со своим небольшим отрядом в Приладожье. Расспросив у местных стариков дорогу, подъехал к родовому кургану, у подножья которого рос высокий вяз. Здесь, под большим замшелым диким камнем с выбитым кельтским крестом, как подтвердили местные старожилы, лежат родичи отца и даже, может, он сам, – удивительный человек, которого ему так не хватало в детстве, и вот теперь не хватает снова. Олег осторожно тронул своей натруженной от рукояти меча дланью зеленоватый камень и ему почудилось исходящее тепло, как будто он коснулся чего-то живого.
Долго сидел у того могильного камня воевода и уста шептали что-то, хотя слова звучали где-то глубоко, наверное, в самой душе. Как простой язычник и христианин одновременно, он говорил с камнем или с душами тех, кто лежал под ним, и странная та беседа заставляла очи влажнеть, а душа испытывала трепетание.
– Я знаю, чувствую, я твой сын, – шептал Ольг, – я докажу это тебе и себе всей своей жизнью…
Только вечерний холод и наступившие сумерки прервали долгий сей разговор, и на омытой чистой слезой душе стало легко, оттого что сын понял: где бы ни был его отец, теперь сие значения не имеет, потому что говорить с ним он будет всегда.
Едва за стременным Зимородом закрылась дверь её горенки, как старая ворожея принялась творить волшбу. Поставив серебряную чару с водой и положив рядом старый пояс Олега Вещего, она попросила зерцало показать ей сына. Ефанда сразу ощутила его горячую, застилающую разум ярость, попыталась остановить его, но неукротимая злоба была сильнее. Вот уже блеснули извлечённые Игорем и Олегом клинки, сердце матери рванулось из груди, словно хотело собой заслонить беду, а потом сжалось и едва не остановилось, а может и остановилось, словно пронзённое безжалостным остриём отточенного железа. Однако в самый последний миг ощутило откуда-то со стороны тёплую волну света и доброты. Сердце с трудом ожило, трепыхнулось раз-другой, ещё не готовое забиться в прежнем ритме, но тут появилось ещё нечто, полыхнувшее ярко и мощно, озарив и схватившихся за клинки противников, и даже её, Ефанду…
– Благодарю тебя, братец… – ворожея опустилась на ложе, силы почти покинули её. – Благодарю за помощь, – прошептала она одними устами и мягко погрузилась в забытьё.
Очнувшись, Ефанда медленно и с трудом поднялась на ложе, потом долго сидела в раздумье, по привычке перебирая чуткими морщинистыми руками свои деревянные пластинки с огамическими рунами. Она не знала, сколько прошло времени, прежде чем тихо скрипнула дверь и в горницу снова осторожно вошёл стременной.
– Они живы? – вскинула пронзительные зелёные очи ворожея.
– Да, мать-Ефанда, оба живы, – ответил Зимород.
– Благодарю тебя, Зимородушка, всем сердцем и всей душой материнской, – молвила старая ворожея, и всегда твёрдый голос её дрогнул. Стременной кивнул и так же тихо вышел, притворив за собой дверь. А она снова прошептала, глядя, будто сквозь бревенчатые стены: – И вам, братья-волхвы Могун и Велесдар, благодарность моя, и тебе, братец Ольг, за спасение деток наших… Только нынче-то мы их спасли, а что завтра?
Сам собой вспомнился последний разговор с братом в Приладожье.
– Как же, братец, ты вдруг хочешь уйти? Что, боярам и темникам своим ничего не скажешь? Игорю напутствие не дашь и поддержки своей не оставишь? – вопрошала она Ольга.
– Ефандушка, мы своей заботой об Игоре только хуже ему делаем, ведь ему уже под сорок, а он всё при мне, как подмастерье у рукомысленника. И ему, и мне своим путём давно уже идти надобно! Чую, что каждый день княжения крадёт мои волховские дни, а я того не могу допустить более, каждому своя стезя в служении Роду Всевышнему. Да что я тебе толкую, сама то лепше меня ведаешь.
– Что ж, братец, будь по-твоему. Только отчего непременно говорить, что ты погиб? Для Игоря такой удар будет, да и содруги твои захотят узнать, кто в кончине князя виновен, и убийце тому отомстить. Отчего не объявить о твоём уходе в волховское служение?
