– Ты, мамо, хоть к обеду выйди, ведаю, что днями можешь не есть, да всё-таки поешь чего, – попросил он. Но мать ничего не ответила, только погладила его по голове, как маленького, когда он, уходя, привычно поцеловал ей руки. На некоторое время она задержала крепкую, огрубевшую от клинка и поводьев руку сына в своей тонкой и морщинистой длани. И на миг удивительное чувство пронзило всё тело – от макушки до пят. Ефанда одновременно осязала тёплые пальцы Игоря, здесь, в яви, и в то же время другой рукой держала за руку Рарога, как то было перед его уходом в навь.
Как все целители и кудесники, она всю жизнь ходила по кромке между мирами, переходя на краткий миг из одного в другой, могла общаться с душами деревьев и животных, проникала в сущность стихий земли, воды, воздуха и огня, – это помогало исцелять людей. Но в сей миг впервые в жизни она одновременно находилась и здесь, и там, необычайно ясно ощущая оба мира, сама как бы превратившись в эту незримую кромку, по обе стороны которой находились сын и муж. Они опять были семьёй, она держала обоих за руки, и чувствовала себя счастливой. Ощущение было новым и необычайно ясным.
– Всё ладно, сынок, – повторила она, – иди…
Когда Игорь ушёл по своим княжеским делам, ворожея подумала, что более уже ничего не сможет сделать для любимого сына. Последняя ворожба отобрала все оставшиеся силы, и не осталось больше ни стремлений, ни дел неотложных, которые нужно завершить. Может, встретившись с родными, а также с богинями Бригит и Макошью, и услышав их оценку жизни своей, она совсем по-другому станет помогать людям, живущим в яви, кто знает… Её влекла чистая и прозрачная, как горная хрустальная струя, мысль, что пора уходить на Авалон, где уже ждут её Боги и Пращуры, где вечно зеленеют травы, поют волшебные птицы, и где она будет опять молодой и красивой, и встретится, наконец, с Рарогом, Ольгом и всеми родичами…
Ефанда снова окунулась в купель воспоминаний, – то обжигающе-холодную, то приятно-тревожную, но необычайно прозрачную и очищающую. Уставшие тело и разум наслаждались этим живительным потоком, который нёс воспоминания сквозь времена и пространства и постепенно растворял в себе все миры, все тела и образы, подобно соли в воде, принимая и смешивая их сущности в проистекающем от корней Мирового Древа Источнике Вдохновения, в котором плавает Лосось Мудрости, устремляясь к волшебному острову Авалону, на которым зреют вечные Молодильные Яблоки…
В терем Игорь вернулся уже за полночь и мать тревожить не стал. Светлое материнское озарение так смягчило его душу, что он почти безо всякой вражды встретился с Олегом, отъезжающим в Нов-град, и передал ему письмо и поручения, а заодно подарки для новгородского тиуна и военачальников.
Утром Игорь узнал от теремных, что вчера ни к обеду, ни к вечере мать так и не выходила.
Он вошёл в материнскую светёлку и остолбенел: мать лежала на своём ложе, очи её были закрыты, а лик ещё хранил умиротворённую радость, в которой она пребывала вчера. Игоря поразила одежда матери: на ней было то самое платье из тонкой козьей кожи, в которое – Игорь это знал – она была одета, когда спасла отца от готской казни, и потом одевала ещё раз, перед самой его кончиной. Платье сие берегла она пуще всего на свете и не разрешала никому к нему даже прикасаться. А теперь вдруг… Старое тело иссохло, и одежда молодости была великовата. На тонком витом поясе висел старинный нож. На груди покоился кельтский торквис. Непокрытые волосы её были аккуратно зачёсаны и собраны в пучок на затылке. Сухие морщинистые руки лежали вдоль тела, на некоторых пальцах поблёскивали кольца с каменьями.
– Ты чего это, мамо… так обрядилась? – одними губами пролепетал Игорь, ещё не веря и не осознавая, что матери уже нет с ним, что она, в самом деле, ушла туда, откуда никто не возвращается…
Он осторожно подошёл и тронул её безжизненную руку, коснулся такого же холодного лика, и упал на колени. Разум ещё отказывался верить, а сердце уже билось гулко и часто, ощущая потерю. Никогда её уже не будет рядом, никогда более он не услышит её голоса, – ни доброго, ни строгого, никогда не сможет ей сказать, как он её любит, попросить прощения или совета, да и ничего более не сможет сказать, ничего! А ведь собирался, да так и не попросил прощения у матери за последнюю ссору с Олегом! Теперь уже и не попросит… Тело вслед за разумом и сердцем ответило глубоким содроганием и прорвалось неожиданными слезами, словно он был не седовласым князем и воином, а маленьким и беззащитным, одиноким во всём мире ребёнком. Он плакал от отчаяния и собственного бессилия, просил прощения у любимой матери, просил и плакал от ясного осознания того, что уже поздно просить…
