В Санде мы были на сочельнике. Ёлка очень скромная, как и угощение. Но благостно и светло было на душе! Хозяин играл на стареньких клавесинах, и звуки трогательного хорала летели к сверкавшей огнями пёстрых свечей стройной ёлке».
Юбилей Северянина совпал с отмечавшимся подобно юбилею столетием со дня смерти Пушкина: «Пушкинский год» и северянинский юбилей. В стихотворении «Пушкину» он говорит, что негоже долго быть вне родины. Накануне торжеств Северянин узнал 6 января 1937 года из газеты «Сегодня» о новом лауреате Пушкинской премии польском поэте Казимире Вежинском. «Между прочим, значится, что он всегда восторгался мною. Мне это было приятно прочесть», — сообщал он Фелиссе Круут. Но бедственное материальное положение и чувство обиды заставили Игоря Северянина написать Открытое письмо Казимиру Вежинскому:
«На всю Прибалтику я единственный, в сущности, из поэтов, пишущих по-русски. Но русская Прибалтика не нуждается ни в поэзии, ни в поэтах. Как, впрочем, — к прискорбию, я должен это признать, — и вся русская эмиграция. <...> Русская эмиграция одной рукой воскрешает Пушкина, другою же
В этот момент отчаяния Игорю Северянину пишет Николай Рерих:
«И радостно и грустно было мне получить письмо от 28-го февраля. Радость была в том, что Ваше творчество было мне близким и Ваше имя звучало во всех странах, в которых я был за эти годы. Радость была и в том, что Вы прислали и книгу стихов и манускрипт Ваш — всё это и звучно и глубоко по мысли и прекрасно по форме. А грусть была в том, что Вы пишете и о Вашем и вообще о современном положении писателей, — я бы сказал вообще о положении Культуры. Дело стоит именно так, как Вы и описываете. Книга стала не нужна. В домах подчас не находится книжной полки, а ведь было время, когда книга была другом дома. Сейчас происходит такой армагеддон, который захлёстывает всю жизнь, во всех её проявлениях...»
К пятидесятилетнему юбилею Игорь Северянин получает поздравительную телеграмму 20 мая 1937 года от Вальмара Адамса и Бориса Правдина: «Вечно юный Игорь Васильевич, памятуя некие сроки, приветствуем поэта, друга и рыболова».
Спустя три года поэт отмечает -35-летие своего литературного пути. В интервью 1940 года Игорь Северянин с горькой иронией характеризует три свои облика: биографический — Игорь Лотарев, Игорь-Северянин в ранний период творчества и зрелый поэт Игорь Северянин. В этом нет и намёка на то «восстановление исторической справедливости», на котором продолжают настаивать сторонники дефиса.
В январе 1940 года в рижской газете «Сегодня» Пётр Пильский помещает обширную статью «Игорь Северянин. 35-летие творческой деятельности», где пишет:
«С этим именем связана целая эпоха. Игорь Северянин был символом, знаменем, идолом лет петербургского надлома. Можно привести длинный ряд слов с этим корнем: “лом”: излом, надлом, перелом, — что-то перебалованное, оранжерейное, тепличное вырастало, зацветало на российской тёмной земле,— бедствовало, изгибалось и кокетничало. Кто не помнит успехов Игоря Северянина, его “грёзэрок”, “ананасов в шампанском”, “мороженого из сирени”? Всё изменилось.
Может быть, в последний раз 4 марта 1938 года он читает лекцию об эстонской литературе в Таллинской городской русской гимназии. В таллинской газете “Вести дня” 2 февраля 1940 года публикуется интервью: “Игорь-Северянин беседует с Игорем Лотаревым о своём 35-летнем юбилее”. Беседа завершается словами:
— Вы изволили заметить, что больше почти не пишете стихов. На какие же средства вы существуете?..
— На средства Святого духа, — бесстрастно произнёс Игорь Северянин. <...>
Очень странно! Человек почти безвылазно живёт в красавице Тойле, то в пустынном зимой курорте Гунгербурге, — живёт так в продолжение четырнадцати лет, и вдруг — путешествия, поездки, Таллин, Тарту, Латвия...
В чём дело?
Оказывается, сюда, в Ригу, Игорь Северянин приехал не только повидать своих друзей, — между прочим, фильмового режиссёра Александра Рустейкиса, но ещё и с серьёзной целью. Игорь Северянин за эти годы перевёл эстонских поэтов, числом чуть ли не за сорок, — напр., таких, как Виснапу — теперь задумал перевести в стихах поэтов Латвии — Скалбе, Аспазию. Поэтому, главным образом, он и стал нашим сегодняшним гостем.
Северянин мало изменился. Я не улавливаю у него даже лёгкого серебра седины: счастливец! Поэт, он теперь не хочет писать стихов.
Они остаются у него в душе, их напевы звучат в его ушах, он носит их под сердцем, но не печатает:
— Не для кого! Читатель стихов вымер. Я делаю моим стихам аборты».
