– И тогда я пришел в театр, в тот самый, где служили мама и папа. Их еще не забыли, и меня взяли на работу подсобным рабочим. Затем я перешел в осветители, затем… В общем, однажды мне позволили выйти на сцену в массовке. Потом была роль «кушать подано», лакея в одном из спектаклей. После нее я хотел уже было уйти из театра. Но характер не позволил. Не могу я терпеть поражения. Договорился с режиссером – он мне дает эпизодическую роль в одном из спектаклей, и если я с ней не справлюсь, то отработаю в театре в любой должности, ни на что не претендуя, еще три года, а только потом уйду. В театре, как обычно, не хватало рабочих сцены, в тот день запил очередной, сорвав подготовку к премьерному спектаклю, и режиссер пошел на это, уверенный, что меня ждет провал. Неожиданно для всех после премьеры в одной из газет появилась рецензия, где мне отвели целый абзац. Как сказала одна из ведущих актрис театра, за такой абзац она готова была бы пойти на что угодно… И пригласила меня в свою постель. Это была действительно очень хорошая актриса. Режиссер боялся ее потерять и повиновался всем ее прихотям беспрекословно. Я стал ее прихотью. И даже несмотря на то, что я отказался лечь в ее постель, она захотела видеть меня своим партнером в следующем спектакле. Так началась моя театральная карьера.
– И ты не жалеешь? – спросила Анна.
Когда он говорил о прихоти какой-то актрисы, благодаря которой сделал карьеру, она почувствовала в сердце болезненный укол ревности. Но вспомнила, через что пришлось пройти ей самой, прежде чем она стала тем, кем она была сейчас, и простила ложь Станислава. Анна ни на мгновение не поверила, что ему удалось так легко отделаться от старой уродливой бабы, возомнившей себя примадонной и затаскивающей в свою постель молоденьких актеров. Почему ее давняя соперница непременно была старой и уродливой, Анна не смогла бы сказать, но ничуть в этом не сомневалась.
Она повторила:
– Не жалеешь?
Станислав улыбнулся ей.
– Я расскажу тебе одну притчу, – ответил он. – Может быть, узнав ее, ты начнешь лучше меня понимать. Это притча о гиенах и льве. Тебе интересно?
– Я слушаю, – согласилась Анна. Она положила его ладонь себе под голову, и ей было очень удобно. Анна могла бы так пролежать, под звуки его завораживающего голоса, вечность. Она чувствовала себя счастливой.
– Гиены разрывают ослабевшего льва, – начал Станислав. – Пока царственный хищник силен, эти горбатые твари не рискуют даже перебежать тропу, по которой он прошел, и питаются лишь остатками его пиршеств. Они с жадностью поглощают падаль и испуганно вздрагивают, когда ветер приносит в их ноздри грозный запах льва, и убегают, поджав хвосты и скуля, заслышав его далекий мощный рев. Но когда лев умирает, гиены набрасываются на него стаей и ожесточенно рвут его клыками, словно пытаясь отомстить за свой вечный страх этой безжизненной плоти. И даже в эту минуту гиены боятся, потому что лев мертв, а им предстоит жить дальше.
Станислав помолчал. И закончил уже другим тоном:
– Такая вот притча.
– И это все? – спросила Анна. – А в чем ее мораль?
– А мораль такова, – улыбнулся Станислав. – Люди боятся смерти. Но ведь и львы тоже. Но те из людей, кто начинают бояться не смерти, а жизни, становятся похожими на гиен. И выбор за ними, кем они хотят быть.
– Я поняла, – тихо произнесла Анна. И поцеловала ладонь Станислава. – Ты лев, в этом нет никаких сомнений.
– А ты будешь моей львицей, – сказал он. – Если захочешь.
– Да, – прошептала Анна почти беззвучно.
А мысленно произнесла: «Ты даже не представляешь, как я этого хочу».
Кирилла Алексеевича била нервная дрожь, настолько ему было не по себе в этом уютном кабинете. Его приводили в смущение и массивный, черного дуба, стол, и огромный пушистый ковер на полу, и тяжелые лиловые занавеси на окнах, и многое другое, что в совокупности создавало атмосферу роскошной неги. Все это как-то не вязалось с его представлением о том, каким должен быть подобный кабинет.
На стене над письменным столом, прямо напротив двери, висел большой портрет человека с аскетически-строгим лицом. Казалось, он неодобрительно смотрит из рамы. Но хозяин этого кабинета не замечал осуждающего взгляда аскета. Зато ему нравилось суровое выражение его лица. Часто, стоя дома перед зеркалом, он старался придать своему лицу такое же. И с каждым годом у него выходило все лучше.
Однако сейчас он улыбался. Тема разговора была щекотливой, а время – с причудами. Еще несколько лет назад он бы так не церемонился. Но сейчас приходилось заходить издалека.
– Что же вы, Алексей Кириллович, – голос его был пропитан добродушием. – Всегда мы с вами дружили, и вот на тебе – пасквиль!
Маленький пузатый человечек, сидевший на самом краешке мягкого стула, в отчаянии всплеснул руками.
