— Безумец. Как мог он вообразить, что я соглашусь быть с ним? Мне легче умереть. Хотя, если учесть, где он находится сейчас, моя смерть — это наш единственный способ встретиться снова, — Шванн рассмеялась. — Но у него не получится. Я никогда не умру. Даже если жизнь окончательно мне наскучит, я буду проводить дни, разглядывая себя в зеркале.
Она бросила зеленый камень в кубок, и вода брызнула на ее руки, платье, белые шкуры. Опустившись на дно кубка, камень, сам не бледнея, выплеснул в воду свой яркий цвет. Вода позеленела на минуту, а затем приобрела прежний прозрачный вид.
«Не больше капли в день», — предупреждал Колдун. Но сегодня Шванн проигнорировала его предупреждение и, закрыв глаза, жадно отпила глоток. Молодость! Жизнь без старости и без завершения. Без чего-либо вообще.
Что-то было не так. Жидкость оказалась соленой на вкус и облепила язык жирной пленкой. Шванн распахнула глаза и уставилась на остатки жидкости в кубке. Прежде зеленая, далее бесцветная, теперь она стала ярко-красной. Пальцы Шванн разжались, и кубок выскользнул из них. Еще несколько секунд Шванн удерживалась на ногах, а затем рухнула на мягкий белый мех. Она попыталась позвать на помощь, но собственный язык отказывался подчиняться. Силы стремительно покидали ее. Было сложно удерживать потяжелевшие веки в поднятом состоянии, так что Шванн закрыла глаза. Но ей все еще требовались усилия, даже просто на то, чтобы лежать на полу и чувствовать мех под щекой, вдыхать его неживой, душный запах.
«Нет, это невозможно, — подумала Шванн. Он бы никогда не решился отравить меня. Разве что… разве что он
Как же тяжело повторять раз за разом: вдох-выдох, вдох-выдох. И она перестала дышать.
***
Наёмница, уютно укутанная в зеленый плащ, лежала в темноте, не отодвигаясь от прижавшегося к ней во сне Вогта. После долгих часов ходьбы ноги мучительно ныли. Вогт тихонько сопел. Это был успокаивающий, живой звук, в отличие от чуть слышного, монотонного дыхания людей, отдавших свои имена лишь потому, что мир слишком страшен для тех, кто сохраняет личность и чувства. Ноздри Наёмницы улавливали терпкий, но приятный запах растущей неподалеку полыни.
«Какая же она дура, — думала Наёмница, и ее широко раскрытые глаза поблескивали в темноте. — Единственный человек полюбил ее так сильно, что продолжил любить даже не видя ее лица — а она просто угробила его, так и не узнав об этом!»
И Наёмница до боли стискивала челюсти.
***
Стоя во мраке, Чёрный Человечек был едва различим, однако сам отлично все видел своими темными, как ягоды шелковицы, узкими глазками. Остывающая горечь наполняла его сердце оттого, что замок лежал в руинах. Все мертво; лишь груды камней. Едва уловимое дыхание жизни, что еще оставалось в этом месте, унес чужой холодный ветер, который гулял здесь беспрепятственно и нагло, как мародер в опустевшем доме.
Но не только горечь и сожаление занимали мысли и чувства Человечка. Ему предстояло отправиться в путь, на поиски нового сюзерена, и порой, отвлекаясь от ожидания, Человечек мысленно уже шел во мраке, довольный движением и прохладным ночным воздухом. Человечек обладал высшей мудростью: каждая минута его жизни была наполнена смыслом, и каждую он проживал без остатка. Он мог бы принадлежать ночи, но ночь принадлежала ему, потому что однажды он впитал ее в себя и сделал своей. Впрочем, любому надчеловеческому существу свойственна мудрость.
Тончайший слух Человечка уловил тихий шорох перемещающихся камней и глухие удары их соприкосновения. Его до того свободно блуждающий взгляд остановился и зафиксировался в одном направлении. Человечек смотрел на фигуры из камней, как они светлеют, сужаются, вытягиваются и обретают очертания людей, лежащих на земле. Или тех, кто так обманчиво похож на людей. Восьмерка проснулась. Глупая маленькая крыска приложила к этому свою темную лапку, но Человечек ее не винил — некоторым людям на роду написано если не сгинуть в пучине насилия, так гнать новые волны.
Чёрный Человечек появился в замке много веков назад, когда в нем заправлял еще дед того колдуна, что погиб сегодня, и с тех пор переходил по наследству от господина к господину. Первый хозяин был известен за его могущество и безграничную жестокость. Впрочем, если в могуществе его никто не мог превзойти, то в жестокости Восьмерка раз от разу достигала большего, порой поражая успехами самого Старого Колдуна — он и сам нередко проливал чью-то кровь без особой на то причины, но никогда — реками.
