Витя Шамиров, выпускник мастерской Марка Анатольевича Захарова, когда еще учился, показывал интересные учебные работы. В вузах всегда знают, кто самый сильный, уже с 1 курса. Шамиров был именно таким. Было известно, что Шамиров талантливый, но очень резкий и несдержанный. Поэтому Захаров от него чуть ли не отрекся, а впоследствии, когда я хотел пригласить Виктора в свою мастерскую преподавать, ректорат отказал. Меня все это раззадорило, и я позвал его играть Треплева в спектакле «Чайка». Мало того, предложил ему внутри этого спектакля быть режиссером пьесы Треплева о Мировой Душе, которая начинается словами «Люди, львы, орлы и куропатки…» Кроме этого, разрешил Виктору поставить дипломный спектакль у нас в театре на сцене «Зимний сад». Шамиров занял мастеров – Аллу Балтер, Владимира Качана. Пьеса называлась «Ничего особенного». Он рисковал с названием – злобные критики с удовольствием его бы обыграли, но Витя не боялся ничего. Шамиров пригласил художника – Алексея Кондратьева, ныне главного художника «Ленкома». Это тоже был дебют. Они позвали всех наших монтировщиков, срубили в лесу дуб и затащили его в «Зимний сад». Наконец, премьера. Спектакль начался очень хорошо. Зал завороженно смотрит и слушает. Дуб медленно вращается, шевелит ветками и нагнетает тревогу. Шамиров стоит за задними рядами. Вдруг кто-то из зрителей начинает кашлять. И как это часто бывает, чем больше пытается кашель сдержать, тем сильнее и громче закашливается. Казалось бы, все, наступает тишина, но тут он кашляет с огромной силой. И это длится минуту – то есть вечность по театральным меркам. Шамиров тигром, перепрыгнув через два ряда, прорывается к несчастному, хватает его под руки и тащит из зала, рыча:
– Если ты больной, лечись, а не ходи в театр…
Кто-то решил, что это режиссерская находка. А нашим администраторам пришлось долго извиняться и желать зрителю здоровья. Есть подозрение, что больше в «Школу современной пьесы» он не приходил.
Татьяна Пинижина со дня основания театра работала заместителем директора по прокату спектаклей. Работала замечательно с утра до вечера. У нее был единственный недостаток – жутко курила. Один раз, придя в театр в 8 утра с какого-то прямого телеэфира, я увидел, что в театре, естественно, никого нет, но за своим столом сидит Пинижина и курит. Зашел в свой кабинет и написал стихи, которые повесил над ее столом:
Прошло время. Таня покинула «Школу современной пьесы», родила двух сыновей, открыла собственное театральное агентство, купила квартиру, дом и машину. Как-то зашла в театр. Я снова пригласил ее на работу, сопроводив приглашение четверостишьем:
Расцвет застоя. 1978 год. Толя Васильев, Боря Морозов и я преподаем на курсе Андрея Алексеевича Попова. У нас на курсе – студенты, ставшие потом весьма известными артистами: Галина Петрова, Марина Хазова, Людмила Лушина, Сергей Колтаков, Наталья Ковалева. И я в это время тайно женюсь на студентке Марине Хазовой. Знают только Васильев и Морозов. Мы от всех скрываем, пока она не закончила ГИТИС. И тут, как на зло, выходит постановление ЦК КПСС о работе с творческой молодежью, об усилении идеологической борьбы с тлетворным влиянием Запада и все такое. По этому случаю – общее партийное собрание ГИТИСа. Обсуждаются вопросы нравственности и идейного воспитания. Секретарь парторганизации ГИТИСа Всеволод Остальский – выступает:
– О какой работе с творческой молодежью в нашем вузе может идти речь, если в мастерской Попова, его педагог, вот этот вот Райхельгауз, женился на студентке!!! Андрей, скажи нам, как такое можно было допустить?!
Пауза.
Попов встает, крякает, пыхтит, оглядывается, видит, что все сидят с каменными лицами, поддержки ждать неоткуда.
Остальский, видя растерянность Попова, начинает давить:
– Андрей, я тебя как коммунист коммуниста спрашиваю! Что с ним сделать? Был бы комсомолец, мы б его исключили! А он даже не комсомолец!
Попов:
– Мне кажется, дорогие товарищи коммунисты… Насколько я знаю наш ГИТИС, многие педагоги просто спят со студентками, а Райхельгауз женился. Думаю, надо объявить ему благодарность…
