Я видел таких в двенадцатой части парка Юрского периода, по-моему их называли ютарапторами, только эти почему-то были покрыты перьями жухлых охристых и грязно-белых оттенков, почти идеально позволяющих им сливаться с окружающей местностью. Ютарапторы, задрав вверх серповидные когти на ногах, быстро догоняли неспешно двигающегося травоядного, не обращая внимания на небольшого на в фоне мамонта наездника, а зря. Тот уже был готов: схватившись рукой за один из канатов, обёрнутых вокруг тела мамонта, тот уже стоял на его спине, во второй держа свою внушительную секиру и стоило одному из ютарапторов прыгнуть вперёд, намереваясь впиться своим смертоносным когтем ему в ляжку, как всадник прыгнул ему навстречу. Взмах топора и ютараптор с раскроенным черепом свалился на земь, заливая бьющей из раны алой кровью белый снег, внося яркое разнообразие в этот унылый монохромный мир. Всадник на этом не успокоился, держась за канат, пробежался по боку своего скакуна, крутанул топор, вбивая его острое топорище в пасть второго прыгнувшего хищника. Тот свалился вниз, судорожно дрыгая задними лапами, даже не пытаясь подняться и разбрызгивая вокруг розовую пену. Третий хищник, увидев судьбу своих товарищей, решил остановиться, удовлетворившись их ещё живыми телами. Принюхался, а затем вгрызся в бок товарища, отдирая покрытую перьями кожу и начиная срывать трепещущее мясо с его рёбер. Стоящий на спине мамонта игрок ещё несколько секунд смотрел на разыгрывающуюся сцену, а затем закинул топор себе за спину и снова уселся в свое седло, засыпая так же быстро, как минуту назад проснулся.
Серая хмарь сменилась чернотой ночи, а затем сразу картинка перешла на нежный розовый рассвет.
Рассвет вставал над горизонтом, которого практически не было видно из-за множества высоток, уходящих в самые небеса. Камера находилась на крыше одного из самых низких зданий в округе. Нам показали совсем молодого паренька, явно азиата в странной кожаной одежде, полностью усыпанной достаточно длинными изогнутыми стальными шипами. Тот выглядывал из-за парапета крыши, наблюдая за галдящей стаей чаек, копошащихся около разбитой мусорной машины внизу под ним. Правда не знаю, можно ли назвать чайками птиц с размахом крыла в пять-шесть метров и с мощным изогнутым клювам, которым одним ударом можно пробить голову зазевавшемуся человеку. Парню эта гомонящая толпа тоже не понравилась, и он перебрался на другую сторону крыши, там, где внизу, десятью этажами ниже раскинулся широкий бассейн, залитый начавшей цвести водой. Здесь чаек было гораздо меньше. Вот одна подлетела напилась воды и тяжело упорхнула, видимо продолжать бороться за остатки тухлятины в разбитой машины. Парень проводил её жадным взглядом, но не тронулся с места, продолжая ждать, и почти сразу же ему повезло, если, конечно, это можно так назвать. Я бы никогда не подумал, что это возможно, если бы не увидел своими глазами.
Ещё одна чайка пролетела двумя этажами ниже, направляясь в ту же сторону, но до мусорки она не долетела: в руке парнишки мелькнул длинный тонкий кинжал и он, перемахнув через парапет, рухнул вниз, раздвигая в сторону руки и ноги, меж которыми оказались натянуты вшитые в одежду перепонки. Впрочем, надолго они не понадобились: усыпанная шипами грудь врезалась в спину птицы, впиваясь в жесткие перья и спрятанное под ними тело, правая рука обхватила горло, левая, с зажатым в ней кинжалом, ударила в грудь, вырывая из глотки птицы вопль боли. Впрочем, правая рука очень быстро пережала ей трахею и вопль умер, так и не родившись, а птица чьи крылья сгибало от навалившегося веса начала быстро падать вниз. Удар! Во все стороны брызнули струи зелёной воды, и птица со своим наездником ушла под воду, а парень продолжал и продолжал бить, пока птица окончательно не замерла.
Рассвет погас и тут же сменился ярким полднем…
Рассвет погас и тут же сменился ярким полднем.
Дорога. По дороге идут двое, в сопровождении потрёпанного робота и ещё больше убитой телеги, жутко скрипящий на оба своих колеса. Два военнослужащих увлечённо обсуждают, какой должен быть первый вопрос, который они зададут системе, но их разговор постепенно сходит на нет, так ни чем и не разрешившись. Оживлённые лица постепенно становится пустыми и лишенными жизни. Все звуки постепенно стихают, остаётся лишь скрип колёс и неуверенное шарканье берцев по растрескавшемуся асфальту. Ещё несколько секунд ничего не менялось, затем солдатики, будто по команде, свернули с дороги, спустившись вниз, а вслед за ними, натужно скрипя, спустился и робот с телегой. Три-четыре десятка шагов и вот они на берегу болотистой речки, вдоль берегов которой росли скрюченные ивы. Оба вояки остановились на самом берегу, нерешительно топчась на месте и глядя на манящую воду пустыми глазами.
