Вот отец делает для меня первый лук. Учит охотиться. Объясняет, как выжить в лесу. Помогает с домашними заданиями. Хвалит за успехи. Поддерживает перед первой в моей жизни Жатвой. Просит не рисковать и не вписывать свое имя в тессеры. Приходит в Дом Правосудия — не для того, чтобы проститься, но чтобы сделать последний подарок-талисман и сказать, чтобы будет ждать меня. Смотрит трансляции Игр. Не спит ночами, волнуясь за судьбу единственной дочери. Ждет ее возвращения, как и обещал тогда. И наверняка гордится ею, когда узнает о победе.
Вот я уговариваю его отпустить меня в лес одну, ведь мне куда проще находиться в одиночестве. Отказываюсь от его помощи, даже когда что-то не получается. Отстраняюсь, когда он пытается обнять меня. Раздраженно фыркаю на его просьбы беречься. И ничего не говорю в ответ на его теплые слова перед поездкой в Капитолий, хотя точно знаю, как ему хочется услышать простое «люблю тебя».
Вдруг меня отвлекает чье-то тихое пение. Мгновенно вскочив на ноги, осматриваюсь и замечаю на ветвях ивы нескольких соек-пересмешниц. Отец всегда любил их и, услышав песни этих удивительных птиц, каждый раз напоминал мне, что нам следует брать с них пример: желая выжить во что бы то ни стало, они смогли найти способ задержаться на этом свете, хотя их создатель, Капитолий, этого и не планировал. «Подобное желание жить, любыми средствами, любой ценой, достойно уважения», — говорил отец. — «Если мы хотим выжить, то должны учиться у этих существ. Капитолий обрек их на гибель, но у них были свои планы». Может, его слова так глубоко запали мне в душу, что я, сама того не сознавая, переняла их стремление к жизни?
По привычке прислушавшись к незатейливой мелодии, я с удивлением понимаю, что она мне знакома. В ту секунду, когда я наконец узнаю ее, у меня невольно вырывается отчаянный, полный боли крик. Силы уходят, и я снова падаю на землю. В глазах стоят слезы. Обхватив себя за плечи, опускаю голову и стараюсь вытеснить ненужные, мучительные воспоминания.
Ту песню, что исполняют сойки-пересмешницы, придумал отец. Он часто пел мне ее в детстве, когда я не могла уснуть. Птицы повторяют лишь мелодию, но мне не нужно много времени, чтобы вспомнить слова. Наверное, именно в тот самый момент я как никогда отчетливо понимаю: отец не вернется. Я больше никогда не услышу знакомый сильный, но хриплый голос. Не обниму его. Не почувствую теплого взгляда. Те видения больше не будут меня преследовать: властвующее надо мной наваждение разбивается на мельчайшие осколки, оставляя еще более мучительную боль от осознания потери. Пора прощаться, папа. Как и говорится в твоей песне, ты должен уйти и оставить свою дочь-кареглазку одну.*
Не в силах оставаться на кладбище, я снова поднимаюсь и, не разбирая дороги, бреду прочь. На этот раз ноги приносят меня к высокому сетчатому забору, за которым виднеется родной лес. Я поднимаюсь по склону; отбросив сумку, прислоняюсь спиной к широкому стволу ближайшего дерева и сползаю на землю. Я не знаю, как унять чудовищную боль в голове и сердце. И вдруг, сквозь пелену безумия, в сознании мелькает мысль, вернее, воспоминание: железная линейка, кровоточащая царапина и резкая вспышка боли, которая хотя бы на мгновение позволила мне забыть обо всем остальном — обиде, гневе, страхе, сумасшествии — и подарила чудесный, но такой краткий миг забвения.
Ментор не раз говорил мне о том, что каждый сам выбирает способ уйти от реальности. Я наконец-то нашла свой. Глубоко вздохнув, вытаскиваю из кармана нож, снимаю куртку и заношу лезвие над обнаженной кожей. Стиснув зубы, делаю неглубокий надрез на предплечье. На секунду чувствую острую боль, но вслед за ней — облегчение: сосредоточившись на ране и выступивших каплях крови, я моментально отвлекаюсь, уже не помня ни скорби, ни вины, ни ужаса. Ни-че-го. В следующую секунду со стоном откидываюсь назад и закрываю глаза. Несколько часов спокойного сна без кошмаров и мучительных воспоминаний мне обеспечены. А к физической боли я успела привыкнуть.
Комментарий к Глава 16. Свой среди чужих
*песня Аврил Лавин “Goodbye”
========== Глава 17. Чужой среди своих ==========
Я совсем не замечаю, как пролетает первый месяц осени. Погода портится: на улице холодает, все чаще льет дождь, солнце почти не показывается из-за хмурых облаков. Тем не менее, это никак не влияет на жизнь Дистрикта-12, у жителей которого нет выбора — идти на работу или остаться дома — если, конечно, они не хотят умереть голодной смертью. Вопреки обыкновению, Капитолий в этом году решил не проявлять свою привычную щедрость к выжившему: кроме двенадцати Дней пакетов — по одному на каждый месяц — местные не получат никакой выгоды от моей победы. А потому соотечественники не успели привыкнуть к сытой и спокойной жизни и, стоило праздникам в честь окончания Голодных Игр подойти к концу, как все отправились самостоятельно добывать пропитание для себя и своей семьи. Обратишь тут внимание на погоду, когда терзает мучительный голод, а единственным возможным лекарством от болезней собственных детей является еда.
