Я поднимаю мальчика. Беру его на руки. Я всего второй раз за все время держу его на руках. Первый раз был, когда я поймала его после прыжка из окна распределительного центра Скитби. Тогда его тело было напряжено, и он показался мне тяжелым. Сейчас он не кажется тяжелым. Он легкий, как птичка.
Его глубокие, как чаши, глаза еще открыты. Я всегда хотела узнать, что таится на дне этих бесконечно глубоких глаз. Но что бы там ни скрывалось, я никогда не узнаю, что это. Потому что этого больше нет. Исчезло. Как исчезает пламя потухшей свечи. Я закрываю глаза мальчика, как будто это подарит ему мир. Хотя я знаю, что мир его теперь не беспокоит. Мир — это то, из-за чего так любят переживать люди.
Теперь, когда я держу его так близко, я вижу небольшой ожог вокруг дырочки у него во лбу. Тонкое обугленное колечко. Я наклоняюсь и целую его. Целую его рану. Обожженная кожа немного шершавая, у крови, как всегда, привкус железа.
Я несу мальчика к выходу из зала суда, несу его во внешний мир. У меня за спиной поднимается шум. Взаимные упреки. У кого был пистолет? Кто последним держал пистолет?
Как будто это имеет значение.
Они все его убили, и никто из них не убивал. Каким еще может быть ответ?
Но зато теперь они перестали волноваться из-за меня с мальчиком. Я продолжаю идти к выходу.
Когда я подхожу к дверям, бабушка, которая не выступила в защиту мальчика, не вернула его в свой дом и в свое сердце, протягивает ко мне руку. Пытается взять меня за руку.
Но у меня заняты руки.
И Питер.
Питер говорит:
— О Мари.
Но он не пытается дотронуться до меня, не пытается прикоснуться к мальчику. Однажды, папа, я поблагодарю Питера за его понимание, за его великодушие, поблагодарю за то, что он согласился стать отцом этому мальчику. А еще я расскажу ему о том, чему этот мальчик меня научил. Дом — это никакое не место. Это — люди. Люди, которых ты любишь. Люди, которых ты отказываешься потерять.
Не останавливаясь, иду дальше.
Иду через парковку и дальше вниз к берегу. Стою под куполом неба. Стою на траве и серой гальке и смотрю через залив на Иниш-Шроин, на Холи-Айленд. Солнце уже опустилось, но еще разбрасывает золотые монеты по воде.
Наша семья — не слабаки, Мари.
И я начинаю все сначала.
Я жива, мама!
И папа.
Папа, мир…
Мир…
О папа…
Она собирала краски.
От города остался только арматурный костяк, который глодали постоянные ливни и сильный равнинный ветер. Но тут до сих пор находился важный транзитный пункт, а значит, до сих пор жили люди. Каждый месяц к воздушному порту прибывали караваны дирижаблей Корпорации, перевозившие груз для северных колоний. Каждый месяц мертвый город оживал, выпуская из потайных щелей отчаянные банды, которые бросались на приступ хорошо обороняемой башни порта в надежде отбить груз Корпорации. Чтобы прожить еще один месяц.
Сколько себя помнила, она всегда собирала краски, хотя совершенно не умела рисовать. Попытки изобразить хоть что-нибудь сложнее банального солнышка чаще всего заканчивались раскрошенными в пыль мелками или раздавленными тюбиками цветной пасты. Найти краски в этом богом забытом месте было трудно, но девушка взяла за привычку в свободное время обшаривать заброшенные районы города. Свободного времени хватало, и обычно она успевала осмотреть все развалины на несколько миль вокруг своего очередного жилища. Иногда попадались интересные дома.
