— Да,— говорит Ватников, будто разговор за стеной напомнил ему о чем-то. — Я и забыл совсем. Он и про тебя спрашивал. Ну, Семен Ефимович. А как, говорит, солдат наш с Кравченко дружно живет, не ссорится?
Я отворачиваюсь. Присущая Ватникову прямолинейность кажется мне на этот раз неуместной. Во всяком случае для такого разговора он мог выбрать время, когда мы останемся наедине.
— Ну и что же ты ответил?
— А что я мог ответить? Нет, говорю, пока не замечается.
Гм! Не ссорюсь ли я с Кравченко? Что ж, пожалуй, Ватников ответил правильно,— пока не ссорюсь. Дружно ли я с ним живу? Нет, не очень. Но ведь наши отношения вообще никогда не были дружескими. В ту пору, когда я уже «сторожил» ворота сборной Союза, Кравченко только пробовал свои силы в клубных командах «Монолита», и, хотя я старше его всего на пять лет, он был для меня тогда всего-навсего способным юнцом, которому надо иной раз по праву мастера кое-что посоветовать, кое-что показать, похвалить иногда, но с холодком, чтобы не зазнавался — и только. Позже, на фронте, проглядывая газеты, я встречал его имя в футбольных отчетах. Судя по этим отчетам, Кравченко быстро завоевывал себе признание. Коля Ватников в своих письмах отзывался о нем тоже весьма лестно, так что иногда мне начинало казаться, что Коля расточает свои похвалы с намерением заранее подготовить меня к тому, что по возвращении мне придется всерьез считаться с Кравченко.
Когда я вернулся с фронта, Кравченко встретил меня внешне приветливо и дружелюбно, как и полагается встречать фронтовиков, но мне показалось, что за этой внешней приветливостью скрывается настороженность и что ему хочется поскорее выяснить, с какими намерениями и планами я возвратился: рассчитываю ли вновь занять свое место, на котором он четыре года подряд достойно меня заменял, или не пожелаю сразу рисковать и предпочту осмотреться, выждать, а то и просто удовлетворюсь скамейкой за воротами в надежде, что когда-нибудь представится случай сыграть разок-другой за основной состав.
И хотя я вернулся в Москву поздней осенью, когда футбольный сезон уже кончился и я не мог видеть Кравченко на поле и оценить его игру, и хотя я сразу постарался дать ему понять, что все эти годы он был, так сказать, врио — временно исполнявшим мои обязанности, пока сам я делал своё дело на войне,— несмотря на всё это, я в первую же свою встречу с Кравченко почувствовал, что дистанция, некогда разделявшая нас, теперь заметно сократилась, и сократилась не только потому, что не ощущалась больше разница в возрасте.
«Здорово, Дюша!» — сказал мне Кравченко, и простое это обращение показалось мне тогда чрезмерно фамильярным, почти оскорбительным, и только позже я понял, что Кравченко вовсе не имел намерения обидеть меня или специально подчеркнуть, что времена переменились и мы теперь с ним равны.
— Здорово, здорово!— ответил я небрежно.— Читал про твои успехи, как же. Вижу — не оскудевает «Монолит» вратарями.
Я глядел на Кравченко с ощущением, какое бывает, вероятно, у человека, который, вернувшись после многолетней разлуки домой, с удивлением узнает вдруг в парне. открывшем ему дверь, соседского мальчишку, которого он раньше не замечал вовсе и о котором, наверно, и не вспомнил бы, если бы тот не попался ему на глаза. Раньше это был мальчишка. как мальчишка, вихрастый, непослушный, в неизменно запачканной после дворовых забав одежде, и ревевший благим матом, когда его за какую-либо провинность лупцовала мать, а теперь он разговаривал басом, курил, сам платил за электричество и флиртовал по телефону с девушками и был, небось, главой семьи.
Худощавый прежде, с неразвитой, неокрепшей фигурой, долговязый и тонкорукий юнец,— Кравченко сильно раздался в плечах и оттого не только не казался больше таким нескладно высоким, но, пожалуй, даже выглядел на первый взгляд (хотя он был ничуть не ниже меня) несколько малорослым для вратаря. На лице его не видно было теперь того неизменно конфузливого выражения, с каким он выходил, бывало, на игры, словно заранее испрашивая у ребят извинения в том, что ему, быть может, придется всё-таки пропустить гол.
Зимой мы с Кравченко почти не встречались, он играл в хоккей и на тренировках футбольной команды появлялся редко. И вот ведь странное дело — хотя откровенных стычек и ссор у нас не было и я знал точно, что Кравченко за глаза никогда не говорил обо мне ничего дурного, и понимал, что у него скорее, чем у меня, есть основания чувствовать себя обиженным, потому что и в разговорах вокруг будущего сезона и в отношении ко мне наших ребят и заводских болельщиков невольно ощущалось, что основным вратарем, как и прежде, считают меня,—все-таки я не мог побороть в себе чувства неприязни к Кравченко.