Я не пытался доискиваться до истинных причин этой растущей неприязни. Но, может быть, я скорее сблизился бы с Кравченко, если бы он вел себя, как обиженный. Однако этого нельзя было сказать про него. Я не мог сказать этого даже на юге, где мы готовились к сезону и где в пяти из шести тренировочных матчей я играл за основной состав. Я не мог сказать этого и сейчас, перед началом календаря, когда уже стало окончательно ясно, что Кравченко стал вратарем «номер два», вратарем «дубля». Нет, он никак не выглядел уязвленным и ничем не выдавал своей обиды, если только таил ее...
Скрип открываемой двери заставляет меня оторваться от размышлений и вернуться к тому, что происходит сейчас в раздевалке. На пороге стоит Игорь Беспрозванный..
— Пора итти, ребята,— говорит он.— Пятнадцать минут остается.
Пятнадцать минут? Неужели всего пятнадцать минут и затем...
— В самом деле, засиделись,— говорит Ватников.— Пойдем что ли, постучим по мячику.
Он идет к выходу, и ребята тянутся следом за ним. И Мыльников тоже... Но, может быть, он надевает щитки перед самой игрой?
— Ты щитки не забыл, Гриша?— нерешительно спрашиваю я.
— Почему забыл,— елейным голосом говорит Серб.— Вовсе не забыл, они ему просто не нужны. Он же на игрока всё равно не пойдет.
Мыльников, ничего не отвечая, выходит в коридор.
— Панцирь, панцирь не забудь одеть!— кричит ему вслед Серб.— Локтем в грудку могут толкнуть Ватников безнадежно машет рукой,— что, мол, с ним сделаешь.
— Панцирь, панцирь не забудь одеть! — кричит ему вслед Серб...
— Пошли, что ли...
— Я не пойду, Николай Андреевич, — спокойно говорю я. — Пусть Кравченко пока постоит. Я не готов еще. Перчатки вот вымочить надо. И потом хочется, по правде говоря, немного побыть одному, собраться с мыслями, подумать. Первая игра все-таки.
Ватников не удивлен.
— Ладно,— говорит он.
— С мыслями тебе собраться надо?— бурчит Серб. Он выходит последним.— Мыслитель какой нашелся Под выходной марш показаться перед публикой хочешь — вот и все твои мысли.
Ох, и хитрая бестия этот Серб: обмануть его в жизни так же трудно, как и на поле. Угадал он и на этот раз. Да, я хочу показаться перед публикой под выходной марш, когда стадион замирает в торжественной тишине, чтобы через мгновение — только мелькнет в тоннеле оранжевая или зеленая фуфайка — тишина эта раскололась громом аплодисментов. Да, я хочу узнать, как встретят меня после долгой разлуки трибуны, не команду нашу, а именно меня, меня, который шесть лет тому назад — чего тут скромничать — был вратарем «№ 1», самым популярным спортсменом страны. Я честолюбив, я тщеславен? — Что ж, пусть, я заслужил право быть таким если не трехлетним, как выразился один журналист, «бдением» в воротах сборной Союза, то, по крайней мере, четырьмя годами войны, от которой я не прятался и не берегся. И пускай себе иронизирует Серб, пускай иронизирует,— ему хорошо, он ни на один год не расставался ни со стадионом, ни с ребятами, он свыкся с гулом кипящих трибун, свыкся с тем, что после игры его непременно встречают у выхода восторженные мальчишки, а назавтра в газетных отчетах несколько строк посвящается и ему,—«как всегда полезно и старательно играл Сербин...», он свыкся с этим, а мне всё теперь в диковинку, всё в новинку. Пять лет — шутка сказать,— пять лет!— и после окопов, землянок, после изнурительных маршей и тяжелых боев — сюда, на зеленый простор стадиона, залитый щедрым весенним солнцем, а вокруг яркое цветение пестрых женских костюмов и гром орхестра, и полторы сотни тысяч глаз, устремленных на поле, и вместо резкого звука свистка, зажатого перед атакой в зубах ротного командира, мягкая, переливистая трель судейской сирены.
Я меряю шагами раздевалку и вспоминаю о том, как полтора года назад наш комбат вдруг вызвал меня под вечер к себе, в блиндаж. Он хорошо относился ко мне, наш комбат, и хотя я ни разу не давал ему повода сделать мою фронтовую жизнь более легкой и безопасной, чем у остальных бойцов, да и сам он никогда не пошел бы на это, все же он покровительствовал мне в каких-то мелочах, и в часы затишья, ночами, мы часто сидели с ним на батальонном КП и вспоминали о прошлом, о былых футбольных битвах, и он, выказывая хорошую память и неплохое знание игры, говорил мне: «Да, здорово ты — семь пенальти за один сезон взял, я, брат, помню. Вот погоди, если попадем на отдых или переформирование, я тебе тоже постукаю по воротам. Забью, ей-богу, забью...»