– Представь себе женщину, которая очень, очень любила, но был брошена. Чуть позже она узнаёт, что беременна. Ей бы сделать аборт, но уже поздно, к тому же остались какие-то чувства, к тому же ребёнок всё же наполовину её. И вот она рожает. Новое существо отныне на ней и только на ней. Оно требует максимума внимания и заботы – без вариантов. И вот наша героиня носится туда-сюда с подгузниками, бутылочками, колясками и молочными смесями, пока однажды, после четырёх бессонных ночей, выгуливая своё достижение в коляске, она не видит своего милого. Да, сейчас она одна, ей тяжело, она злится, но у неё нет сил на скандал. Нет сил даже поменять выражение лица, сделать его грозным, притворно-весёлым или отчаянно-независимым. Она просто выпотрошена, батарейки почти сели. Ей не до него. Она как собадь, ощенившаяся вдали от своей стаи, и с того момента она сама за себя. Разве что позже, когда она чуть выспится и будет готовить себе говяжий бульон, наша героиня шёпотом сможет процедить сквозь зубы абсолютно тусклую характеристику: «Коз-зёл». Отболело. Заживает на время. Нигде не чешется – ни в животе, ни в кулаках. Сейчас не время любить или ненавидеть. Сейчас время жить, чтобы не наступило время выживать… Ну как, я ответила на твой вопрос?
Он молча кивает, и, когда я уже собираюсь уйти, говорит только одно:
– Удачи, Над.
Я поднимаю голову. На козырьке крыши Университета сидит птица цвета небесной лазури.
– Веди, – я трансформирую руки в крылья, превращаясь в существо, более других приспособленное к длительным миграциям – крачку.
Мой проводник срывается с места.
Новое путешествие началось.
========== Конфигурация семьдесят шестая ==========
Я не могу отходить надолго.
Стоит впасть в глубокий сон – и птица теряется в заоблачных далях. Я делаю крюк за крюком, чтобы возвращаться из этого состояния. Чаще. Быстрее. Десятки раз за ночь.
Я не чувствую своего носителя, и понимаю, что ухожу не к нему, а куда-то ещё, на грань энергетического голода. Но так или иначе, я возвращаюсь. И лечу.
Зато теперь я знаю, где заканчивается Сумеречное море. По дороге я видела поражающие воображение города на островах, полные сверкающих построек, сады, усыпанные цветущими деревьями. Они манили меня, манили мои ноющие от изнурительного полёта крылья.
За всё время пересечения Сумеречного моря я ни разу не видела, чтобы ела птица цвета небесной лазури. Самой мне пришлось ловить рыбу, стремительно пикируя за ней с высоты.
Как только мы пересекли внутренний океан, скорость нашего перемещения снизилась. Я стала волком и трушу за своим проводником вот уже какой день.
Я не чувствую пальцев, несмотря на то, что они стёрты и кровоточат. Отсутствие отдыха отражается на мне довольно странным образом: моё тело пахнет сваркой и дождевыми червями, раздавленными в летний ливень. Когда я поднимаю голову наверх, в шее хрустит. Я понятия не имею, где мы находимся, но не сомневаюсь, что в некоторые места мы попадаем даже без порталов.
Ночь за ночью я иду в неизвестность. Неизвестность оказывается на редкость необъятной. В некоторых местах я не вижу даже горизонта. В других нет зверей, будто всё кругом вычищено радиацией. От прочих, кажется, замирает и начинает вибрировать всё моё существо, будто я стала камертоном и теперь пою непонятно для кого.
Под моими лапами песок, потрескавшийся от жажды суглинок, мелкая гранитная крошка, липкая жижа, которой не подобрать названия. В основном все пейзажи близки к природным, я нигде не видела хоть какого-то строения. Кажется, мы идём вглубь веков, когда человечество ещё было молодо и только-только готовилось вонзить молочные зубки во всё то, что знало и ценило.
Привалы редкие и быстрые, и только тогда, когда царит почти кромешная тьма. Птица улетает и становится далёкой точкой в гнезде из туч, а я падаю, тяжело дыша. Сплю там же, где и рухнула, очень недолго.
Чаще я просыпаюсь не из-за ментального сигнала моего провожатого, а из-за тоски по дому. Несмотря на то, что я ушла просто на неописуемое расстояние, я продолжаю чувствовать связь со Шпилем, Голем, Тварью Углов и даже с пресловутым деревом. Я живу благодаря ним и во имя них. Но я больна, больна своим поиском, и каждый раз, когда мои уши вострятся в сторону покинутого дома, такого родного и тёплого, я говорю себе идти вперёд и закончить начатое. Иначе я перестану быть собой – яростной мононоке, воплощённой жизненной силой.
Иногда, когда мы замедляем ход, я нашёптываю координаты меркабе. Некоторые она записывает, на некоторых же начинает трещать, будто внутри у неё что-то сломалось. Мы словно идём на изломах галактики, куда не заглядывают даже отверженные и проклятые.
Однажды становится нечего есть, и я превращаюсь в орикса, чтобы откапывать коренья и быть способной переварить их. К моему неудовольствию, они очень горькие.
