— Ковент-Гарден — о, с удовольствием! Только вообразите: мальчик не старше восемнадцати, не видевший ничего, кроме Гемпшира и Маргейта, внезапно махнул в Лондон, попал в величайший театр страны и получил доступ в лучшее общество. Самые громкие имена тех дней — Чарльз Бэннистер, миссис Гиббс — Он покачал головой, поражаясь своему невероятному везению. — У меня тогда закружилась голова, мисс Халкомб. Запах театра! И даже сейчас — смешайте немного опилок и краски да прибавьте запах двух-трех ламп — не газовых, учтите, а масляных, дымных и теплых, — и мне не сдержать трепета вот тут. — Он указал на живот и усмехнулся.
Я, конечно же, имела в виду не театр, а окружавшую театр атмосферу, но почувствовала, что не могу поправить его, не показавшись грубой.
— Вы жили по соседству?
— Сначала — вместе со своим братом, в Холборне. Но потом я снимал собственные комнаты в Мейден-лейн.
— Неужели? — воскликнула я, стараясь не выдать своего волнения. — А кто были ваши соседи?
— Ну… — Он сощурил глаза, стараясь припомнить. — Внизу у нас располагался немецкий музыкант, как же его звали? Герр, герр… Я забыл. И мастер, делавший флейты, и Поттер, костоправ… И Шуссель, вот-вот, герр Шуссель, жил с ирландкой — она не была его женой, миссис Мэлон…
— А как жители соседних домов? — спросила я.
— О, мы составляли на диво пеструю компанию. Актеры и актрисы; штукатур; поэт; архитектор; два или три трактирщика; экипажный мастер; владельцы магазинов; настоящие… настоящие, — он заколебался, и сквозь краску на его щеках проступил живой румянец, — настоящие распутницы, вы меня понимаете?
— Женщины легкого поведения? Он кивнул:
— Были и такие.
— А не запомнились ли вам какие-нибудь лавочки? Он глубоко вдохнул, а затем прерывисто выдохнул.
— Мисс Халкомб, — произнес он, сопровождая свои слова снисходительной улыбкой, — я чувствую себя так, словно вынужден играть в «Двадцать вопросов», и не могу угадать, что у вас на уме. Умоляю, ради вашего же блага, — будьте со мной откровенны.
И я решилась. На протяжении первых секунд я колебалась и запиналась, но вскоре стала рассказывать о Тернере, Уолтере и моих разысканиях с прямотой и легкостью, которые меня саму поразили, ибо со времени визита в Сэндикомб-Лодж я не могла говорить свободно
Я только-только закончила, когда без стука вошла низенькая плотно сбитая женщина. На ней были серое платье и кружевной чепчик, а в руках — белый передник, который она начала повязывать, еще закрывая дверь.
— Бетти, — ласково сказал мистер Пэдмор. Переведя взгляд на меня, он указал на носовой платок, вывешенный в окне. — Когда бы мы ни подали этот сигнал, Бетти спешит позаботиться о нас. Бетти, — повернувшись к ней, представил он, — это мисс Халкомб. Мисс Халкомб — миссис Чамберс.
— Здравствуйте, — живо произнесла она, протягивая руку.
Она была лет семидесяти, с овальным лицом, которое сохранило следы былой привлекательности, но ныне выглядело неухоженным и огрубевшим. Когда ее красота стала блекнуть, Бетти, казалось, вовсе перестала о нем заботиться. В ее манерах не прослеживалось ни нахальства, ни подобострастия, из чего я заключила, что она не служанка. Однако, будь она родственницей мистера Пэдмора, он представил бы ее по-другому.
— Я живу недалеко, — сказала Бетти и, словно подтверждая эти слова, указала за окно.
— Да…
Видимо, она заметила мою озадаченность и продолжила:
— Вместе с женщинами.
Сняв с печки чайник, она наполнила его водой из эмалированного кувшина.
— Живя в товариществе, учишься заботиться друг о друге.
— В товариществе? — переспросила я.
Она кивнула и пристроила чайник над огнем.
— То есть вы имеете в виду, что все здешние обитатели — актеры и актрисы? — уточнила я с веселым удивлением, восхитившись странноватым предположением.
— Были актерами, — ответила она. — Все мы пришли в упадок.
Она засмеялась, и к ней тут же присоединился мистер Пэдмор.
— По крайней мере Благотворительное театральное общество воспринимает нас именно так, — прибавила Бетти, снимая с каминной доски коробку с чаем.
Внимание мистера Пэдмора было поглощено ее действиями, и я побоялась, что нить беседы прервется. Но едва я решила продолжить разговор, как он сам сказал:
— Нет, я не забыл.
Он закрыл глаза и некоторое время молча собирался с мыслями. Затем поглядел на меня и произнес:
— Вам повезло, ибо я совершенно отчетливо помню эту лавочку цирюльника.
Не совладав с собой, я издала торжествующее восклицание, изумившее даже меня саму, не говоря уже о миссис Чамберс, которая едва не выронила заварочный чайник. Впрочем, мистер Пэдмор только улыбнулся и кивнул.
