Она кивнула (хотя, думаю, все еще была озадачена, потому что выражение ее лица колебалось между серьезным и шутливым) и сказала:
— Насколько мне известно, она очень осложнила жизнь ему и его отцу и умерла безумной.
— Правда? — спросил Уолтер. — То есть в сумасшедшем доме?
— Да. — Голос ее был едва слышен. — Кажется, в Вифлеемском госпитале. Хотя я… я не уверена. — Она мгновение колебалась, а когда продолжила, тон у нее был торопливый и задыхающийся, и она словно оправдывалась. — Он никогда со мной об этом не говорил. Мы все знали, что он доверялся моему отцу, но тема была слишком запретная, чтобы ее обсуждать вслух. — Она сжала руки, будто не в силах передать свои мысли. — Понимаете, мисс Халкомб, мистер Хартрайт, он был скорее членом нашей семьи, чем другом. А ни одна семья не может существовать, если ее члены не уважают секреты и уязвимые места друг друга.
Уолтер внимательно поглядел на нее, потом кивнул и отложил карандаш и записную книжку.
— Может, я разолью вино? — спросил он.
— Да, пожалуйста, — благодарно отозвалась миссис Беннетт.
Я заметила, что при упоминании слова «вино» ее муж приготовил руку и терпеливо держал ее так, пока Уолтер не предупредил его, постучав по запястью, после чего он крепко сжал в пальцах поднесенный бокал. Но пить он не стал, пока не налили всем, и миссис Беннетт не воскликнула:
— Нужно сделать так, как мы всегда делали. Все поднимите стаканы! Будем здоровы!
Если послушать, как достопочтенный епископ Такой-то и министр Ее Величества Сякой-то говорят нам, что невинность нужно защищать любой ценой, то можно прийти к выводу, что ни одна другая добродетель не вызывала большего восхищения публики. Но разве можно представить себе светского человека или модную даму, или даже разносчика или служанку, которые спокойно соглашаются с тем, что они невинны, и благодарят того, кто их так назвал? Нет, невинность — это не просто отсутствие вины; это, если говорить честно, незрелость, глупость и незнание (о ужас!) того, как мир устроен на самом деле. Но сидя в лодке с бокалом шерри в руке и видя непритворную радость, охватившую миссис Беннетт от того, как солнце играло на темной поверхности воды и как прохладный воздух ласкал ее щеки; видя, как она наслаждается обществом живых друзей и памятью о мертвых, я не могла не подумать, что это мы глупы, поскольку в бездумном желании казаться практичными и разумными мы приняли силу за слабость, а слабость — за силу. Перед нами была пожилая женщина, которая познала свою долю трагедий и неудач, отпущенных всем нам, но каким-то чудесным образом беды не ожесточили ее и — какие бы следы они ни оставили на ее внешности — не испортили девичьей красоты ее души. Она до сих пор (это звучало в эмоциональности ее удивительно молодого голоса) радовалась тому, что жила, любила и была любима, наслаждалась красотой Божьих даров — и она была более сильной и восприимчивой к жизни, чем любой светский циник, который думает, что он познал всю пустоту жизни, и теперь хочет лишь тратить эту жизнь как можно приятнее для себя, прежде чем она закончится.
— Будем здоровы! — воскликнули мы шумно и открыто, как дети, не обращая внимания на вопросительные взгляды капитана и помощника с проходящего мимо буксира.
— А теперь, мисс Халкомб, — сказала миссис Беннетт, взяв тарелку и доставая из корзинки ножи и вилки, — позвольте мне положить вам чего-нибудь. Как насчет мяса и салата?
— Спасибо.
Я почти забыла цель нашей поездки и была бы вполне счастлива, если бы весь день ее никто не поминал, но Уолтера сбить было не так легко. Он шел к этой цели с упорством, которое до сих пор меня удивляло, хотя я уже видела, как настойчиво он бился за счастье и честь Лоры. Поставив бокал и снова потянувшись за записной книжкой, он спросил:
— Так он часто у вас бывал?
— Кто, Тернер? — воскликнула миссис Беннетт. — О да, постоянно. Когда я оглядываюсь на прошлое, все мои ранние воспоминания связаны с ним. Знаете, мистер Хартрайт, трудно представить себе более веселого человека, чем он.
Еда была снова забыта, а миссис Беннетт удобно устроилась на своем месте. Видно было, что именно об этом Тернере она любила говорить — не о сыне безумной матери, но о веселом товарище по играм.
— Он вечно играл с нами, детьми, — продолжила она. — Делал для нас домики из деревянных кирпичей, а мы потом разваливали их. Или позволял нам закручивать и раскручивать галстук вокруг его шеи, будто он был майским деревом.[6]
Уолтер рассмеялся:
— А потом вы поддерживали знакомство?
