— Даже добрейшие души могут иногда казаться мрачными, мистер Хартрайт, — ответила она, взглянув на мистера Беннетта. — Я видела Тернера мрачным, особенно в его последние годы. Я помню, пару раз я заставала его в печали и спрашивала, в чем дело, а он отвечал (тут она заговорила нарочито низким голосом с заметным акцентом кокни): «Я только что расстался с одним из своих детей, Эми», — он имел в виду, что продал картину. Но лучше всего я помню его здесь, на реке, в ялике, или за обедом вместе с нами на берегу, или — она указала на сияющий парк, который простирался вдоль берега, пока не исчезал за легкой муслиновой дымкой у излучины реки, — лежащим вон там на соломе. Нет! Никогда! Он всегда пел или шутил — хотя часто его шутки никто не мог понять. Если он умолкал, то потому, что наблюдал за отражением света на воде и пытался нарисовать его или бился над стихотворением.
— Стихотворением! — удивленно повторил Уолтер.
— О да, он любил поэзию.
Она замешкалась и, слегка покраснев, продолжила:
— Однажды после пикника я нашла обрывок одного из его стихов на дне лодки, и — я знаю, надо было отдать его ему, но помните, я была так юна! — оставила его себе.
Она пошарила за воротником платья, вытянула маленький золотой медальон на цепочке и открыла его.
— Я до сих пор его ношу, — сказала она, доставая крошечный комок свернутой бумаги и протягивая его Уолтеру. — Вот.
Это простое действие словно разрушило чары, привязавшие ее к прошлому, и вернуло к заботам настоящего, так что она тронула меня за плечо и сказала:
— Я плохая хозяйка, мисс Халкомб, — и, подняв голову, добавила добродушно: — И плохая жена, дорогой, я знаю. Мы немедленно примемся за еду.
Она протянула мне тарелку, которую уже давно приготовила, и быстро наполнила еще одну.
— Мистер Хартрайт, не могли бы вы передать это моему мужу?
Но Уолтер был все еще увлечен чтением и будто не слышал ее; а когда она повторила вопрос, он сказал:
— Вы не возражаете, если я это перепишу?
— Нет, вовсе нет, — сказала миссис Беннетт. — Но мой муж, боюсь, умрет от голода.
— Давай-ка я этим займусь, — сказала я (поскольку Уолтер сидел в центре лодки, и передавать что-либо взад-вперед можно было только через него), — а ты снова вернешься к официантским обязанностям.
Так что он передал листок бумаги мне, и я переписала в его записную книжку следующие строки:
чист и ясен
Где все еще бродят тени Поупа и Томсона;
И могучая мастерская Альбиона
Окутанная черным дымом, пока наконец
Он не бросает хрупкие лодки
В бушующее море, где кровавое солнце, заливая кровью облака,
Когда я закончила, Уолтер и мистер Беннетт с аппетитом ели; миссис Беннетт же, проглотив пару кусочков, снова забыла о еде и рассказывала про Тернера и мисс Фелпс. Я пропустила большую часть истории, но суть, кажется, была в споре об отражении света от плывущих предметов, который Тернер попытался разрешить, бросив в воду листок салата. Стоя на берегу, он потерял равновесие и сам упал в воду, отчаянно хлопая руками, как птица крыльями, и пытаясь удержаться, так что мисс Фелпс (тут миссис Беннетт начала хихикать от собственной истории, от чего предостерегают все книги по этикету) воскликнула: «Ах, уточка Тернер!»
Представляя себе эту сцену и отмечая простодушное удовольствие, которое она до сих пор приносила миссис Беннетт, я не могла не подумать о собственном воспитании. Был ли папа (как я его ни любила) прав, когда столь старательно защищал меня от свободного общения с друзьями мужского пола? Неужели мне бы так сильно повредило — глядя на Эмилию Беннетт, в это сложно было поверить — свободное общение на равных с молодыми людьми интеллектуального круга?
Когда мы поели (большая часть порции миссис Беннетт отправилась за борт, когда она складывала тарелки неровной стопкой, будто еда окончательно отчаялась вызвать у нее интерес и от обиды решила отправиться к уткам), она взяла гитару и объявила, что споет нам «старые добрые песни, которые любил Тернер». Она не стала, как делают многие любители, заставлять нас присоединяться к ней угрозами и уговорами, но мы сделали это по собственному желанию. Неважно, знали мы слова или нет, — только камень мог бы остаться равнодушным при виде столь искреннего увлечения и наслаждения. На мгновение, похоже, эти чувства проникли даже в самую глубину души ее мужа и растопили солнечными лучами образовавшийся там лед, потому что через полминуты, к моему удивлению, его неровный баритон тоже присоединился к хору.
