Игра саламандры полностью

Оливо почесывает тыльную сторону ладони. Ему по-прежнему очень хочется чупа-чупс, но все такие злые и подозрительные, что, кажется, было бы слишком непочтительно с его стороны…

– Можете сказать, мол, не предвидели, что похититель окажется там с кислородным баллоном и маской. И что вы не могли преследовать его без соответствующего снаряжения. Ведь это правда…

– Знаешь, ты прав! Так вот, правду за правду, и потому скажем, что ты был с нами в фургоне и что ты, чокнутый, кинулся без позволения туда, где была привязана сумка, спровоцировав таким образом утрату денег и бегство «нашего друга».

Оливо, видя, как обстоят дела, достает свой чупа-чупс, снимает обертку и кладет конфету в рот.

– Это значит, что завтра я возвращаюсь в приют? – спрашивает Оливо.

– Если только больше не можешь рассказать нам что-либо полезное. Может, ты и видел что-то или догадался, но предпочитаешь держать это при себе. Мы уже прекрасно знаем, как ты устроен.

– Угу.

– Угу – значит есть что рассказать или нет?

– Угу – нет.

Соня кладет на стол веревку – вероятно, чтобы удержаться от желания ею придушить его.

– Тогда, дорогой Оливо Деперо, я сказала бы, что наше сотрудничество на этом закончилось. Флавио позаботится о том, чтобы проводить тебя. Я, как ты догадываешься, должна доложить судье и родственникам похищенных о моем втором косяке за эти два дня.

Десять минут спустя Оливо и Флавио едут в «гольфе» к дому Сони Спирлари.

Флавио молчит, Оливо занят чупа-чупсом. В течение десяти минут сцена не меняется, пока машину не останавливает красный светофор, вынуждая ожидать зеленого.

– Ты знаешь, Оливо, что я всегда был на твоей стороне, но в этот раз должен признать, что Соня права, – произносит Флавио скорбным голосом. – Дело не только в деньгах… Возможно, ты не в полной мере осознаешь, что на кону жизнь четверых подростков.

– Угу.

– Понимаешь теперь, что у похитителя, когда он завладел выкупом, нет никакого интереса оставлять их в живых. Возможно, они видели его лицо. И даже если не видели…

– Видели его лицо.

Флавио серьезно смотрит на него. Знаю-знаю, это не иначе как талант – провоцировать ненависть даже в тех людях, которые сначала были на моей стороне. Более того, те, кто сначала просто ненавидел меня, как Соня, начинают ненавидеть еще больше, не знаю, понятно ли объясняю!

– Даже если не видели его лица, – повторяет Флавио, – вероятно, догадались, где их держали или узнали голос похитителя. Ты что бы сделал на месте преступника?

Оливо молчит и смотрит на городской пейзаж за окном автомобиля, а там ночь, но не глубокая, а такая, что наступает спустя несколько часов после полной темноты.

– У тебя закончились слова?

– Угу.

– Не важно, мы все равно уже приехали. Не знаю, увидимся ли еще. Желаю тебе удачи.

Оливо согласно кивает головой, затем выходит из машины и направляется к подъезду, в кармане у него своя копия ключей.

Войдя в вестибюль, он, вместо того чтобы подняться по лестнице, выходит во внутренний двор, где у ограды стоят желтые баки для сбора макулатуры.

Забирается на тот, что заполнен больше других, перемахивает через ограду и приземляется за соседним домом. Проходит через его подъезд и появляется на улице с другой стороны. «Гольф» Флавио запаркован так, что из него можно увидеть только двери, в которые он входил несколько минут назад.

Оливо бодрым шагом двигается в противоположную сторону. Он знает, что за углом есть телефонная будка.

Когда подходит к ней, обнаруживает, что трубка оторвана.

– Ну, ты точно, по определению, лох, – говорит Аза, – затем дует снаружи на стекло и на запотевшем кружочке рисует небольшой член.

Оливо выходит из кабины и направляется куда глаза глядят, Аза следует за ним.

В такой час тротуары квартала безлюдны. Заведения закрыты. Все вывески погашены. Лишь одна одинокая фигура виднеется на углу улицы в пятидесяти метрах от него.

– Э-э-э-эх, кажется, тебе сгодится! – говорит Аза.

– Нет.

– Так позовем ее или нет?

– Да.

– Ну, так у тебя нет выбора. Если только не желаешь шагать всю ночь в поисках еще одной телефонной будки.

– У меня почти закончились слова.

– Когда открывал свое сердечко Манон, мне показалось, что не так уж ты беспокоился, сколько осталось, головастик-счетовод.

– Это было другое.

– Конечно другое, а сейчас – чрезвычайная ситуация, козел! Короче, давай-ка ты прервешься с этой историей в шестьсот слов до понедельника.

– Почему именно до понедельника?

– Потому что предвижу взрывной уик-энд.

Оливо замедляет шаг. Перед ним стоит трансженщина, которая вместе со своими двенадцатисантиметровыми каблуками ростом примерно метр девяносто, не считая еще к тому же начесанного платинового парика.

– Ча-а-ао! – произносит, чересчур растягивая «а».

– Добрый вечер, – говорит Оливо, – не могли бы вы одолжить мне ваш мобильный?

– Чёй-то я должна одалживать его тебе?

– У меня нет своего. А звонок касается очень срочного дела.