Генри сидел на пне в дальнем конце лагеря и разговаривал с Морганом, раскинувшимся в гамаке и чистящим фрукты для прожорливой мармозетки. Кан сидел на корточках у костра и вырезал что-то из длинной тонкой палки, которую выловил из реки еще несколько дней назад. Сара видела, как его темные пальцы надраивают сухую ветвь смолой из плошки. Когда тросточка стала гладкой и блестящей, Кан сделал несколько дырок по всей ее длине. Наконец, он взял эту штуку в руки и критически изучил ее, поворачивая так и эдак в свете костра. А потом поднес одним концом ко рту и подул в нее.
Звук вышел сладкий и струящийся, заполнивший ночь и тишину музыкой – волнующей и гипнотической. Прикрыв глаза, Сара вспомнила свое детство, вспомнила, как танцевала для папы, потому что так его любила. А он в благодарность брал ее на руки, подносил к себе близко-близко и говорил, говорил ей о том, как он ее любит…
Будто погруженная в транс, встала девушка на ноги и начала медленный, чувственный танец, скользя и изгибаясь под протяжные, томные звуки флейты, и каждая высокая ли, низкая ли нота была созвучна внутреннему ритму, раздававшемуся в ее мозгу. Приподнимаясь на цыпочки и свободно запрокинув голову, двигалась Сара взад и вперед, раскачиваясь из стороны в сторону, как ива на ветру, ибо об этом напомнила ей музыка – о ласковом ветре, и пении птиц, и ударах волн о скалистый берег… – Сара.
Девушка открыла глаза. Перед ней стоял Морган и взгляд его был внимательный и сочувственный. И только тут поняла она, что плакала все это время.
Морган подошел к ней и обнял.
– Держи меня, – шепнула она ему в рубаху. – Крепче держи меня. Пожалуйста.
И он обнимал Сару всю ночь напролет, смотрел, как она спит и плачет во сне. От измождения у нее были круги под глазами, и щеки ввалились еще сильней, чем когда она появилась в его лачуге в Джорджтауне и потребовала, чтобы он помог ей осуществить этот адский замысел. Он лежал рядом с ней, вдыхал ее аромат и, чувствуя всем телом тепло ее кожи, стонал от вожделения.
До рассвета оставалось не больше часа, когда он вытянул из-под ее головы руку и скатился с гамака. Он подоткнул вокруг нее москитную сетку и рукой отогнал роящуюся мошкару. Повернув голову на звук хлопающих крыльев и вглядевшись в темноту, он различил свисающих с дерева летучих мышей. Но было и еще какое-то движение. В полной тишине на него смотрели желтые, из-за отсветов костра глаза.
Генри спал в своем гамаке. И Кан тоже дремал, вытянув ноги и положив рядом с собой дудочку. Морган подошел к костру и присел на корточки. Он ненавидел предрассветные сумерки. Они вмещали в себя слишком много проклятого одиночества. Они давали слишком много времени на размышления о будущем, на погружение в прошлое. В детстве он, бывало, лежал в кроватке в приюте Девы Марии и представлял себе, что вот сегодня приедет мама и заберет его домой. И он простит ее за то, что она его бросила. Он простит ее за все, только бы она полюбила его.
И прошли годы.
И подростком он часто мечтал, что есть где-то в Новом Орлеане бездетная семья, которая мечтает о сыне, и вот сегодня они отправятся в приют и выберут из всех именно его. Иногда он тихо вставал с постели и пробирался в церковь, становился на колени перед алтарем, перед статуей Христа или святыми. Он смотрел в их безжизненные лица, в немигающие глаза, на беломраморные руки, протянутые к нему, предлагающие спасение. Тяжелый запах старинных церковных скамей проникал в ноздри, и он складывал руки и склонял голову в молитве, верить в которую перестал уже давно. Бог ни разу не внял его молитвам. Но он все приходил и приходил, иногда прятался за боковым алтарем Девы Марии и прислушивался, как мужчины и женщины поодиночке заходят в исповедальню и изливают священнику свою душу, каются в грехах. И когда наконец все уходили и он оставался совершенно один, окруженный гнетущей тишиной, увядающими хризантемами и догорающими свечами, вот тогда он в жаркой молитве просил чтобы хоть кто-нибудь, кто угодно – нашел его в этом святом аду, полюбил его…
И прошли годы.
И были долгие рассветы на кораблях, среди килевой качки и храпа матросов. И когда могучий ветер завывал в мачтах и рвал паруса, он лежал гладя в нары над собой и плакал, как шестнадцатилетний дурак, решивший зачем-то убежать в море… Однажды, когда огибали мыс Горн и был страшный шторм, он отказался по приказу капитана спуститься в трюм. Он упрямо стоял, упершись в палубу широко расставленными ногами, сжав по бокам руки, и готовился к тому, чтобы бушующие волны смыли его за борт. Что угодно – только не эта жизнь: вяленое мясо, тухлая вода и сухари, настолько черствые, что их даже черви не прогрызают.
