Вождь улыбнулся и кивнул, приглашая его отведать пищу. С некоторой неохотой Морган потянулся за чашей, но она испарилась из-под его покалеченной руки, подхваченная юной девушкой; груди у нее были круглые и упругие, как кокосовая скорлупа, темные соски выступали. Глаза были большие и темные, как ночь, волосы, как тушь, – струились по плечам.
– Ты ей нравишься, – шепнул Генри. – Вождь поднесет ее тебе в дар сегодня ночью.
Она наградила его ослепительной улыбкой и поставила чашу ему на колени. Он мысленно подсчитал, сколько же времени не имел женщину. Потом взгляд его вернулся к Саре, и он понял, что сама эта мысль непристойна, как богохульство в храме.
Кан подал Саре чашку и объявил, что это блюдо называется «пато но тусупи». Она поморщила нос, видимо, оставшись недовольна видом или запахом. Как это на нее похоже – воротить нос, умирая от голода.
Кан пояснил:
– Там утка и зелень.
– Только утка и зелень? А что ж так мерзко пахнет? – Она отодвинула чашку, хотя и продолжала жадно на нее смотреть.
Чувствуя, что она не притронется к еде, пока он не станет есть, Морган поднес свою чашку ко рту и, пользуясь руками вместо ложки, положил немного варева себе на язык, и оказалось, что не так уж оно и плохо. Только тогда отважилась попробовать и Сара.
– Есть легенда, – начал Генри, – касающаяся «тусупи». Согласно этой легенде, прекрасная дочь индейского вождя обратилась после смерти в нежнейшую белую мякоть корня маниоки, из которого берут сок, в котором варят утку и овощи…
Морган нахмурился и проглотил. Рот у него онемел; мускулы лица будто заморозили; он слова не мог сказать, губы не слушались, изо рта потекла слюна, как у дебила. Одного взгляда в сторону Сары было достаточно, чтобы понять, что и с ней творится то же самое. Она бросила чашку на землю, прикрывая рот ладонями, потом одно рукой схватила кружку с масато. Она пыталась отпить сока, но он выливался, тек по подбородку. Они с Морганом в ярости уставились на Генри, а тот преспокойно улыбался.
– Фо факое ва вянь, – завопил Морган на пигмея, а тот вдруг вскочил и заплясал среди хохочущих мужчин и женщин.
– Это же прекрасно! – отозвался он. – Просто чудесно, Морган. Попробуй – и поймешь!
– Ы ас ааил! – промычал Морган.
– Я вас не травил. Вы меня завтра еще поблагодарите. Как говорится, пей-гуляй-веселись! завтра будет поздно!
Сара смеялась и, похоже, не замечала, что масато больше льется ей на рубашку, чем в рот. И Морган тоже засмеялся, и в голову ему пришло, что они пьяны. То ли дело было в «масато», то ли просто в невероятном облегчении после напастей последних дней. Кто знает? Ему хорошо. Он счастлив. Двое самых близких ему людей рядом, остальное не важно.
Он упал на землю и стал кататься по пыли, не чувствуя больше ни жары, ни боли, которая терзала до этого его тело и душу. Он слышал только смех Сары – он музыкой разливался в воздухе, птичьими пересвистами, пением ангелов. И была музыка – глубокая и пульсирующая – у него в душе, в груди, она звучала в ритме сердца. И свет костров взвивался до небес, а когда женщины повели хоровод вокруг костра, кожа их блестела, как оникс.
Руки и ладони их плавно извивались, перетекали по кругу, – каждое движение было полно смысла, – вот если бы только понимать язык жестов! А вот и Сара оказалась среди них, – ясная звездочка на небе ночном, и на волосах ее – медные отсветы костра. Сара кружится, повторяя движения других. Она скользит к огню – и красота ее расцветает, как роза из бутона, золотые волосы струятся по плечам, она грациозна, как кошка, и вся подчинена ритму там-тама. Она уже без рубашки и – подобно местным девушкам – танцует с обнаженной грудью, появляясь и исчезая в зареве костра. У него возникло желание подбежать к ней и прикрыть ее прекрасные груди, но он не может даже шелохнуться. Он завороженно смотрит на нее – на медные огни на белой ее коже, на темно-золотые соски, на восторженное выражение лица… И вот она напротив него, а он лежит на земле, и она возносит руки высоко над головой. Плавным движением она привстает на носки, свободно поднимает ногу в высоком изгибе и кружится – восхитительная марионетка, направляемая незримыми нитями…
– Морган, – Она засмеялась. – Потанцуй со мной.
Он встал – медленно, робко. Генри появился и исчез из его поля зрения – он тоже был среди танцующих. Морган чувствовал себя неловко. Он вожделел. Он был пьян. Он был… сумасшедше счастлив, и его влекло к этой удивительной женщине.
– Ну разве это не чудо? – спросила она, сияя глазами, улыбаясь. Она взяла его за руку и вывела на свет.
– Танцуй со мной, Морган. Когда мы еще станцуем с тобой, если не сегодня?
По лицу его прошла тень страха.
