Вне всякого сомнения, нравы в Иеросоле были куда свободнее, чем в Ксисе, однако и тут действовали строгие правила, отделяющие мужчин от женщин. Даже замужние прачки не могли жить вместе со своими мужьями. Голубя допустили в барак только после вмешательства Сорайзы, и теперь он проводил здесь целые дни вместе с дюжиной ребятишек, по большей части не умевших ходить. Пока матери работали, дети оставались на попечении двух древних старух, бывших прачек. Каждое утро старухи выбирали самое теплое место в бараке и устраивались там, предаваясь воспоминаниям о давно минувшей молодости. Дети между тем были предоставлены самим себе.
— Сорайза сказала, что у нее есть для тебя работа, — сообщила мальчику Киннитан.
В первые дни она приводила его с собой в прачечную, однако хозяйка отправила его в барак, ибо Голубь «болтался без дела», а для Сорайзы это было худшим грехом, чем убийство.
— Завтра ты пойдешь со мной.
Новость, судя по всему, не особенно заинтересовала Голубя. Добравшись наконец до их кровати, он с гордостью указал на кособокую деревянную птичку, сидевшую посреди огромной кучи стружек и обрезков дерева. Киннитан не сразу поняла, что это голубок. Сияя от гордости, мальчик вытащил из стружек маленький нож, который он стащил из дома Аксамиса Дорсы.
— Ты сам сделал эту птичку? Она очень красивая, — улыбнулась Киннитан и тут же добавила, слегка нахмурив брови: — И все же тебе не стоило заниматься резьбой прямо здесь, на кровати. Сегодня нам придется спать на стружках, а это не слишком приятно.
Голубь взглянул на девушку с такой обидой, что она поспешно нагнулась, взяла в руки деревянного голубя и стала его рассматривать. Перевернув птичку, Киннитан увидела, что Голубь вырезал ее имя, правда, с ошибками: внизу красовалась надпись «Кинатан», сделанная ксисскими буквами. Ее охватил приступ жгучей нежности к мальчику. Впрочем, к этому чувству примешивался страх — вдруг кто-нибудь увидит ее настоящее имя, хотя и в искаженном варианте. Среди обитательниц барака не только Язи владела ксисским, некоторые женщины умели читать на этом языке. А Киннитан уже поняла, что назойливое женское любопытство может навлечь на нее множество неприятностей.
— Очень, очень красивая птичка, — тихо повторила Киннитан. — Но ты должен помнить, что мое имя — Нира. То, другое, лучше выбросить из головы. А тебя зовут Нонем.
На этот раз во взгляде мальчика мелькнула не столько обида, сколько сожаление по поводу собственного промаха.
— Не переживай, — прошептала Киннитан, обнимая его. — Сейчас мы все исправим. Дай-ка мне нож.
Она поцеловала его в макушку, ощутив едва уловимый запах мальчишеских волос, и огляделась по сторонам. Несколько женщин внимательно наблюдали за ней. Киннитан показала им подарок Голубя, затем взяла птичку и направилась в уборную, расположенную в дальнем конце комнаты. Там она устроилась в одной из маленьких кабинок, чрезвычайно напоминавших лошадиные стойла — каковыми они, без сомнений, и были прежде. Убедившись, что ее никто не видит, Киннитан торопливо соскребла ножом корявые детские буквы с деревянной фигурки.
На обратном пути она остановилась, чтобы одолжить у одной из прачек зеркальце. За него Киннитан дала круглый комок мыла, который слепила из крошечных обмылков, остававшихся в прачечной. Зеркальце размером с ладонь было вставлено в покрытую многочисленными зазубринами рамку из черепашьего панциря.
— Не забудь вернуть его сегодня же, — предупредила владелица зеркала.
Киннитан кивнула.
— Мне нужно… для моих волос, — пробормотала она на своем ломаном иеросольском. — Скоро верну.
Подойдя к кровати, она увидела, что Голубь старательно очистил постель от стружек. Киннитан поставила деревянную птичку на пустой бочонок, служивший ей и ее соседке ночным столиком. У этой соседки она одолжила расческу — женщина оказалась настолько щедра, что ничего не попросила взамен.
Устроив зеркало на коленях, Киннитан принялась изучать собственное отражение. К своему великому огорчению, она обнаружила, что ее непослушные волосы вновь выбились из-под платка и приметная рыжая прядь открыта для всеобщего обозрения. Подумать только, в таком виде она разгуливала по крепости, где ее мог увидеть всякий! Киннитан оставалось лишь пожалеть, что в ее распоряжении больше нет красок и притираний, излюбленных обитательницами гарема. Для того чтобы скрыть злополучную прядь, она пользовалась сажей, но во влажном горячем воздухе прачечной сажа недолго держалась на волосах. Самые старшие из прачек коротко стригли свои волосы. Быть может, решила Киннитан, никто не сочтет слишком странным, если она последует их примеру.
— Ты ведь Нира? — раздался за ее спиной скрипучий голос.
Киннитан вздрогнула, поспешно спрятала волосы под платок и обернулась. В проходе между кроватями стояла пожилая женщина — та самая прачка с обожженным лицом и гнилыми зубами, что сегодня спасла Киннитан от назойливых расспросов.
— Да, меня зовут Нира, — с замиранием сердца ответила девушка.
— А я Лоза. Я сразу тебя узнала, как только увидела здесь. Это кто, твой младший братишка?