– Наручники такие? – тоскливо спросила я, поправляя неожиданное украшение.
Темно-серые браслеты, где-то с палец толщиной, похоже, были сделаны из камня: очень тяжелые и холодные. По матовой поверхности струился едва заметный витиеватый узор.
– Нет, блокаторы, – пояснила куратор. – Сейчас ты кого-нибудь слышишь? Кроме меня, конечно.
А ведь тихо! И пропал невидимый обруч, стискивающий голову. Так вот о чем предупреждал Вишневый Гранат. И если это только начало… Да, браслеты мне лучше не снимать.
– Никого.
– Вот и славно. А теперь смотри сюда, – Гайори указала на подставку, – это штатив с пробирками…
Я слушала куратора, понимая примерно половину из произнесенных ею слов. Она повторила то, что накануне рассказал Миларон, попутно читая мне лекцию о штаммах, микроорганизмах, патогенезе и фармакологии. Запутавшись в понятиях, я стала делать вид, что слушаю, и думала о своем. Зачем мне эти подробности? Лучше бы начинала поскорее. Интересно, что сейчас делает Ян? Наверное, уже проснулся. Мама Аля покормила его завтраком. Гуляет в саду? Я взглянула на прозрачную стену, заменяющую мне окно. Солнечный день. А вдруг у нас дождь? Тогда он играет дома. В гостиной, на теплом ковре…
– Дженни, ты слышишь?
– А? Что? – встрепенулась я и тут же опустила глаза, не выдержав укоризненного взгляда Гайори.
– Послушай, это важно, – вздохнула драконица, постукивая пальцем по столешнице. – О любых ощущениях и изменениях в состоянии ты должна тут же говорить мне. Поняла?
– Конечно, – легкомысленно ответила я, – обязательно.
Мне не повезло с первой же болезнью.
Уже через час после введения штамма – все это время Гайори находилась рядом, уложив меня в постель, и проверяла то пульс, то давление, то температуру, – меня скрутил первый приступ жуткой боли в желудке. Тут же начался жар, появились тошнота и рвота. Гайори носилась вокруг меня, как угорелая. Обтирала влажной тряпочкой лицо, подносила и опорожняла тазики, а также делала записи и что-то бормотала себе под нос.
– Мне больно, – скулила я, скорчившись под одеялом. – Сделай что-нибудь… Помоги…
Боль отступала на несколько минут, но возвращалась снова и снова, рвота не приносила облегчения, даже дышать стало больно.
– Потерпи, Дженни, пожалуйста, – упрашивала Гайори чуть ли не со слезами на глазах. – Нужна полная картина, нельзя ошибиться.
Не могла понять, чего она ждет и почему не дает лекарство. Я чувствовала себя так плохо, что стало все равно – где и как болит. Казалось, лежу на раскаленном песке, а на животе сидит огромный паук и жрет мои внутренности.
– Вот, Дженни, пей, разожми зубы. Сейчас станет легче…
Лекарство было таким горьким, что я с трудом заставила себя проглотить всю порцию. И, едва почувствовав облегчение, провалилась в сон.
Проснулась только вечером. Темно, лишь на столе горел ночник. Гайори спала, свернувшись клубочком в кресле у моей кровати, но подскочила, как только я зашевелилась.
– Дженни! Как ты?
– Пить… дай… – Во рту пересохло, и язык прилип к небу.
Гайори тут же выполнила просьбу, и я жадно припала к поднесенной ко рту чашке.
– Это… всегда так будет? – спросила я, напившись.
– Нет… еще пару раз так же тяжело, – виновато ответила Гайори. – А остальные болезни не такие… болезненные. Но за месяц мы с тобой закончим, а потом придет новый куратор. И так… двенадцать раз за год. Как ты сейчас?
– Хорошо, не волнуйся, – успокоила я драконицу. – Даже съела бы что-нибудь. Можно?
– Конечно! Я сейчас подам.
– Нет, я лучше встану. Правда, все в порядке. Гайори, иди отдыхать.
– Точно в порядке?
– Точно. Ты же сама знаешь. – Я натянуто улыбнулась. – Еще и выспалась. Иди-иди, до завтра.
Как только Гайори ушла, я с облегчением заревела, уткнувшись носом в подушку.
После вынесения приговора дал себе зарок, что больше не подойду к девчонке. Как назло, ее определили «мышкой» в горный университет. Да хоть тысячу раз! Видеть ее не желаю. Думать о ней не хочу. Джейн – не Мила и никогда ею не станет.
И нагоняя за глаза хватило. Целых полчаса распекали, как нашкодившего мальчишку. А я в ответ даже слова сказать не мог! Только зубами скрипел да буравил глазами портрет какого-то древнего дракона, висящий на стене аккурат передо мной.
А потом мы с Лином завалились в кабак, и я все пытался забыть эту историю за кружкой крепкого эля. Не получалось. Лин – хороший друг. Ему не надо ничего объяснять, не надо ни о чем просить. Он пытался меня развлечь – анекдотами, сплетнями, девочками. А когда понял, что ничего не помогает, начал изящную словесную дуэль с шумной компанией за соседним столиком. Изящную со своей стороны, разумеется. Его собеседники довольно быстро повелись и перешли от слов к делу.
Драка вышла знатная. И плевать, что потом пришлось заплатить хозяину кабака за поломанную мебель и побитую посуду. Оно того стоило. В тот вечер про девчонку я больше не вспоминал.
