— Как ты наверняка догадываешься, Игорек, для начала я навел кое-какие справки. Не стану утверждать, что информацию я получил абсолютно достоверную. За столь короткое время, сам понимаешь, нечто абсолютно достоверное получить сложно. Но все же… Я узнал, что вчера Сокольников в штабе не появлялся и никто из его людей ничего вразумительного ответить на сей счет не мог, а мобильный телефон был отключен, и это более чем странно. Зато утром в штаб приезжал Шелест и о чем-то долго беседовал с заместителем Сокольникова Бреусовым. Затем в штаб приезжала дочь Сокольникова, которая никогда прежде туда не наведывалась, причем дочка была в довольно нервном состоянии. Мне удалось выяснить еще кое-какие детали, но пока они не кажутся мне особо существенными, кроме одной. — Лузганов сделал паузу. — На днях в штаб приходили четыре журналистки. Предварительной договоренности у них не было, хотя, насколько я знаю, обычно о таких встречах договариваются заранее. И обычно журналисты такими бригадами не ходят, разве что на какие-нибудь пресс-конференции, но пресс-конференцию никто не собирал. Они о чем-то беседовали в кабинете Бреусова, однако после их посещения тот впал в сильное раздражение, которое заметили многие. Не скажу, будто меня это сильно удивило. Во время выборов иных журналистов хочется просто пристрелить. Я бы, наверное, не придал этому особого значения, если бы мне этих журналисток не описали весьма подробно. Так вот одна мне показалась вылитой Варварой Волошиной. Такую женщину ни с кем не спутаешь. Для детектива, скажу тебе, дружок, это не самое лучшее, но… уж какой природа сотворила, такой и сотворила. Хотя, — он удовлетворенно причмокнул сочными губами, — весьма пикантная женщина твоя Варвара. Будь я помоложе… — Он мечтательно вздохнул. — Но дело не в этом. Просто я вполне резонно сопоставил два факта. Твоя подруга зачем-то появляется в штабе Шелеста незадолго до исчезновения руководителя этого штаба. Пусть это всего лишь совпадение, вполне допускаю, но зачем она появилась там под видом журналистки? Я совсем не поверил, что просто из чистого любопытства. Я решил, что у вас там какое-то дело, причем вряд ли связанное непосредственно с политикой, потому как политикой вы не интересуетесь, зато интересуетесь криминалом. Но криминала — по крайней мере явного криминала — вокруг Шелеста нет. Уж тут ты можешь мне поверить, я достаточно покопался вокруг этой команды. Тогда, спрашивается, чего вы там забыли? Я задал себе этот вопрос, а ответа придумать не смог. — Савелий внимательно посмотрел на меня, я придал своему лицу выражение почтительного внимания. — Ну-ну… Пусть так. Ты знаешь, я очень любопытный, но умею сдерживать порывы. Я тебе просто объясняю, почему решил обратиться в вашу уважаемую фирму.
Савелий откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ногу и сложил руки на объемном животе с видом человека, которому больше нечего сказать и некуда спешить.
Я усмехнулся.
— Но вы так и не объяснили, что конкретно от нас хотите.
— Неужели? — Голубые глаза Савелия наполнились прямо-таки детской наивностью.
— В самом деле, — развел я руками, после чего оба мы рассмеялись.
— Да ладно, чего уж там, — отсмеявшись, сказал Лузганов. — Ты все правильно понял. Я хочу, чтобы вы нашли этого Сокольникова. Или по крайней мере выяснили, что с ним в принципе могло случиться. Лично меня этот деятель не волнует, но москвичей он почему-то беспокоит, и они готовы за свое беспокойство прилично заплатить. Как ты понимаешь, дружок, заплатят они вам.
— И вам, — решил я поступить по справедливости.
— Отнюдь, — покачал головой Савелий. — Я собираю информацию, но я не занимаюсь сыском. Каждый должен заниматься своим делом в рамках… — он хмыкнул, — эффективного разделения труда. Я выступлю посредником, но совершенно бескорыстно. Это по части денег. Зато соблюду другую корысть. Пусть знают, что я — тот самый человек, который может все, в том числе и кое-какое расследование организовать. Так сказать, вам — деньги, мне — репутация.
В принципе, без согласия Кирпичникова я не имел права давать обещания. Но я его дал. В конце концов, мы уже влезли в дело Сокольникова, за которое нам собиралась платить Катя, и я посчитал, что переложить затраты с очаровательной женщины на неведомых москвичей не просто разумно, но и гуманно. Для Кати Валерий Аркадьевич был отцом, а для москвичей одним из фигурантов их политических затей. Хотят играть в политические игры? Пусть выставляют на кон свои денежки.
Я ничего не стал скрывать от Савелия, подробно рассказав ему обо всем, что случилось в последние дни, включая историю с Севой Желтухиным. Про журналиста Лузганов ничего не знал, отреагировав на это весьма серьезно:
— Кажется, друг мой, я недооценил ситуацию. Вокруг штаба Шелеста происходят малопонятные вещи.
— Ну почему же? — возразил я. — Конкурентная борьба.
