Хмуро поглядывая на них, примечая интимность в их интонациях и взглядах, Гурьянов сидел у стены на топчане, зудил электробритвой, брился. Рядом две девчонки — активистки клуба — переобули унтята на туфельки и ушли в зал танцевать.
— Ну, Федя! — нетерпеливо сказала Алена, притвистовывая у проигрывателя.
— Сейчас, припаяю, и все, — отвечал Фенька. — Ты поговори с человеком, земляк же твой. Митя, она из Лихобор, землячка тебе.
— Ну? — удивился Гурьянов.
— Правда, — улыбнулась Алена. У нее были распахнутые голубенькие глазки и распевный вятский говор. — Мы у вас в заповеднике елки всегда рубили, правда, на Новый год.
— А чего — в Лихоборах ельника нет?
— А у вас красивей, — улыбнулась она. — Боялись ужасно.
— А что тебя сюда занесло?
Алена нахмурилась.
— По набору. А что это вы сразу на ты?
Распахнулась дверь, в комнату влетела раскрасневшаяся от танцев продавщица Полина.
— Привет! — сказала она всем и попросила Алену: — Аленка, нашу поставь и пошли!
— Познакомься, Поля, — церемонно сказала Алена, кивнув на Гурьянова. — Это Федин друг, они служили вместе.
— А мы знакомы уже. Здрасти. Ну, Аленка, ну, быстро!
— Что ты завелась? — строго выговорила ей Алена.
— Ну и завелась. Что — нельзя? Меня вон опять сегодня Степан Прокофьевич сватал, он видел. Вот выйду я замуж к черту! Пошли! — И за руку утащила Аленку в зал.
Гурьянов вопросительно глянул на Феньку.
— Сестры они, сводные, — ответил тот. И пояснил: — Ну, отец у них общий, бакенщик в Лихоборах.
— А муж ее где?
— Чей?
— Ну этой, Полины.
— Ах, Полин. — Фенька отвечал односложно, паяя что-то в магнитофоне. — Бросил он ее. С местной аптекаршей в Сургут смылся. Полгода, наверно. А что?
— Ничего.
— Интересуешься?
— Чем?
— «Чем»! Полиной.
— Еще чего! Это ты интересуешься. Сестрой.
Фенька молчал, сосредоточенно паял что-то.
— Я ж вижу, — сказал Гурьянов. — У тебя тут на бензовозе сколько в месяц идет?
— Двести пятьдесят.
— И все?
— Ну, еще премиальные.
— Не-ет, тогда тебе надо к нам переходить, на участок.
Фенька молчал.
— Слышь? Я те дело говорю. — Гурьянов сунул свою бритву в небольшой фибровый чемоданчик, задвинул под топчан. — Мы отсюда с деньгами должны уехать, как договорились.
— Ну ладно те! — легко как бы отмахнулся Фенька и встал. — Пошли. Они там свою «коронку» дают, наверно.
— Чего дают?
— Танцуют.
В зале вся публика кольцом окружила пятачок, где Поля и Алена «выдавали» шейк. Они танцевали азартно, самозабвенно, и был в танце Полины словно бы вызов всему свету и вместе с тем — забвение всего света. Аленка танцевала с лукавинкой, форся легкостью своей фигурки, ладным аэрофлотским своим костюмчиком, а Поля будто отводила душу, будто жила в эти мгновения где-то внутри себя и только это чувствовала — руки свои, плечи, молодые ноги в капрончике.
— Во дают! — слышал Гурьянов рядом с собой.
— Да, такую бы! Жми, Полина!
Фенька глядел на свою Аленку, а Митя… Он видел блестящие Полины глаза, летящие в танце волосы…
Неожиданно она глянула на него — коротко, почти вскользь, но все же на какой-то миг ее глаза выделили Гурьянова из всех остальных и — обожгли.
Он сидел в кабине своей полуторки прямо напротив входа в клуб. Как в засаде. Ждал. Из клуба выходили люди, держа под мышкой завернутые в газету туфли, зябко ежились и торопливо расходились парами. Холодно было — минус сорок. От дыхания на ресницах тут же образовывалась опушка из инея.
А в кабине у Мити — ничего, тепло, мотор включен, и печка работает. На панели управления белозубо смеется переводная красотка с голыми плечами и распущенными светлыми волосами, но Митя на нее не глядит — протер запотевшее стекло и опять неотрывно смотрит на дверь клуба.
Наконец они вышли — Фенька, Алена, Полина и этот ее «жених» Степан Прокофьевич. Тоже зябко подняли воротники полушубков.
Гурьянов, прищурясь, решительно дал газ, выкатил из засады свою полуторку к тротуару, предложил с напускной лихостью:
— Братцы, сыпьте в кабину! — И распахнул дверцу кабины. — Быстрей! А то тепло выстудите! Алена!
— Ой! Вот спасибо! — Алена обрадованно нырнула в кабину, Полина тоже. И только теперь спохватились, что больше в кабине никто не поместится. Алена сказала: — Ой! А как же?..
— А женихи пешком пробегут. — Перегнувшись через колени Аленки и Полины, Митя достал дверцу кабины, усмехнулся Феньке: — Пока.
— Может, нам в кузов? — сказал Фенька.
— Вы там дуба дадите, ты что! Довезу я их целыми, не бойся. — И захлопнул дверцу, дал газ.
Несколько оторопевшие Фенька и Степан Прокофьевич остались стоять на заледенелом деревянном тротуаре, а Алена сказала в кабине:
— Ой, не гоните так, темно же.
Гурьянов уже и сам понял, что теперь, когда главное он выиграл, можно и не гнать машину. Он сбавил газ, искоса посмотрел на Аленку и Полину. Обе сидели напряженные от неловкости ситуации, от только что случившегося небольшого предательства. И чтобы снять эту неловкость, Гурьянов расхохотался. Он вел машину и хохотал, словно вся эта история была смешней анекдота, и даже — сквозь смех — показывал им в лицах, как это все произошло.
— А Фенька!.. — И он вытягивал лицо, показывая, как оторопел Фенька. — Ха!
