— Не знаю, может быть. Или использовать его иначе. Разве доказано, что логические принципы — плоть от плоти нашего разума? Если существуют народы, способные жить, основываясь на магическом миропорядке… Бедняки, случается, едят сырых червей, у каждого своя шкала ценностей.
— Червей, какая гадость, — сказала Бэпс. — Рональд, дорогой, уже поздно.
— По сути дела, — сказал Рональд, — тебе претит закономерность в любых ее проявлениях. Как только что-то начинает действовать нормально, ты страдаешь так, словно оказался за решеткой. Но и мы все немножко такие, компания так называемых неудачников: все мы не сделали карьеры, не добились титулов и тому подобного. И потому мы в Париже, братец, а твой знаменитый абсурд в конечном счете не что иное, как смутный анархический идеал, которого ты просто не можешь выразить толком.
— Ты даже не представляешь, насколько ты прав, — сказал Оливейра. — Послушать тебя, мне надо выйти на улицу и расклеивать плакаты, призывающие к свободе Алжира. Внести посильный вклад в общественную борьбу.
— Деятельность может придать твоей жизни смысл, — сказал Рональд. — Я читал это, кажется, у Мальро.
— Ты читал это в «NRF» [136], — сказал Оливейра.
— А ты вместо этого занимаешься онанизмом, как обезьяна, топчешься на псевдопроблемах в ожидании неизвестно чего. Если все это — абсурд, надо что-то делать, изменить порядок вещей.
— Слыхал я это, — сказал Оливейра. — Едва ты замечаешь, что спор поворачивается к чему-то, по твоему мнению, конкретному, как, например, пресловутое действие, как на тебя нападает красноречие. Ты не хочешь понять, что право на деятельность, как и на бездеятельность, надо заслужить. Как можно действовать, не выработав предварительно основополагающих позиций по отношению к тому, что хорошо и что истинно? Твои представления о добре и истине — представления исторические и основываются на унаследованной этике. А мне и история, и этика представляются в высшей степени сомнительными.
— Как-нибудь, — сказал Этьен, выпрямляясь, — мне бы хотелось с большими подробностями выслушать твое рассуждение по поводу того, что ты называешь основополагающими позициями. Может статься, в основе этих основополагающих позиций — не что иное, как дыра.
— Не беспокойся, об этом я тоже думал, — сказал Оливейра. — Однако по чисто эстетическим соображениям, которые ты вполне способен оценить, согласись: огромная качественная разница есть между тем, чтобы находиться в центре чего-то или болтаться по периферии, согласись и призадумайся.
— Орасио, — сказал Грегоровиус, — изо всех сил размахивает словами, которыми пять минут назад горячо советовал нам не пользоваться. Во всем, что касается слов, он большой мастак, а вот пусть он лучше объяснит нам туманное и необъяснимое, сны, например, загадочные совпадения, откровения или природу черного юмора.
— Тип сверху опять стучит, — сказала Бэпс.
— Нет, это дождь, — сказала Мага. — Пора давать лекарство Рокамадуру.
— Да нет еще, — сказала Бэпс и поспешно наклонилась, поднося руку с часами к самой лампе. — Без десяти три. Пошли, Рональд, очень поздно.
— Мы уйдем в пять минут четвертого, — сказал Рональд.
— Почему в пять минут четвертого? — спросила Мага.
— Потому что первая четверть часа всегда самая везучая, — сказал Грегоровиус.
— Дай мне еще глоток каньи, — попросил Этьен. — Merde [137], ничего не осталось.
Оливейра загасил сигарету. «На страже, — подумал он с благодарностью. — Настоящие друзья, даже этот несчастный Осип. А сейчас — четверть часа цепной реакции, от которой никому не уйти, никому, даже тому, кто в состоянии понять, что через год в это время и самые подробные воспоминания о том, что произошло здесь год назад, не способны будут вызвать подобного выделения адреналина и слюны или заставить так вспотеть ладони… Вот они, доказательства, которых никак не хочет понять Рональд. Что я сегодня сделал? Довольно чудовищную вещь, a priori [138]. Может, помогла бы кислородная подушка или что-то в этом роде. Какая глупость, просто продлили бы ему немного жизнь на манер месье Вальдемара, и только».
— Надо бы ее подготовить, — шепнул ему на ухо Рональд.
— Не говори глупостей, ради бога. Не чувствуешь разве, она уже подготовлена, это носится в воздухе?
— А теперь слишком тихо разговариваете, — сказала Мага. — Когда уже не надо.
«Tu parles» [139], — подумал Оливейра.
— В воздухе? — прошептал Рональд. — Я ничего не чувстствую.
