Грегоровиус, в черном домашнем халате, стоял, прислонившись к печке, и читал. К стене гвоздем была прибита лампа, а газетный колпак аккуратно направлял свет.
— Я не знал, что у тебя ключ.
— Остатки прошлого, — сказал Оливейра, швыряя куртку в тот же угол, что всегда. — Теперь отдам его тебе, поскольку ты хозяин дома.
— Временный. Здесь довольно холодно, да еще старик с верхнего этажа. Сегодня утром стучал пять минут неизвестно почему.
— По инерции. Все на свете продолжается немного дольше, чем должно бы. Вот я, к примеру, зачем-то лезу сюда по лестнице, достаю ключ, открываю… Воздух у тебя спертый.
— Жуткий холод, — сказал Грегоровиус. — Пришлось двое суток после окуривания не закрывать окно.
— И ты все это время был здесь? Caritas [146]. Ну и тип.
— Не из-за этого, просто боялся, как бы кто-нибудь из жильцов не воспользовался случаем, не забрался в комнату и не окопался тут. Лусиа мне говорила как-то, что хозяйка — старая, выжившая из ума женщина и некоторые квартиранты не платят ей уже по многу лет. В Будапеште я занимался гражданским кодексом, а такие вещи застревают в голове.
— Словом, ты неплохо устроился. Chapeau, mon vieux [147]. Надеюсь, траву мою на помойку не выбросил.
— О нет, она в тумбочке, вместе с чулками. Теперь тут много свободного места.
— Похоже на то, — сказал Оливейра. — На Магу, видно, приступ чистоплотности напал — ни пластинок не видно, ни книг. Ведь теперь-то, наверное…
— Все увезли, — сказал Грегоровиус.
Оливейра открыл тумбочку, достал траву и сосуд для приготовления мате. Он прихлебывал не спеша и глядел ло сторонам. В голове вертелось танго «Ночь моя грустна». Он посчитал на пальцах. Четверг, пятница, суббота. Нет. Понедельник, вторник, среда. Нет, вторник — вечер, Берт Трепа,
— Значит, она ушла, — сказал Оливейра, устраиваясь в кресле так, чтобы мате был под рукой.
Грегоровиус кивнул. На коленях у него лежала раскрытая книга, и, похоже, он собирался (вежливо, он человек воспитанный) продолжить чтение.
— И оставила тебе комнату.
— Она знала, что я сейчас в стесненном положении, — сказал Грегоровиус. — Двоюродная бабушка перестала высылать мне деньги, — по-видимому, скончалась. Мисс Бабингтон хранит молчание, однако, если принять во внимание ситуацию на Кипре… Само собой, на Мальте всегда сказывается: цензура и тому подобное. Лусиа предложила мне переехать сюда после того, как ты сообщил, что уходишь. Я не знал, соглашаться или нет, но она настояла.
— И сама с отъездом не мешкала.
— Но этот разговор был еще раньше.
— До окуривания?
— Совершенно верно.
— Ну, Осип, ты выиграл в лотерею.
— Это очень печально, — сказал Грегоровиус. — Все могло быть совсем иначе.
— Не жалуйся, старик. Комната четыре на три с половиной за пять тысяч франков в месяц, да еще с водопроводом…
— Мне бы хотелось, — сказал Грегоровиус, — чтобы между нами была полная ясность. Эта комната…
— Она не моя, спи спокойно. А Мага уехала.
— Во всяком случае…
— Куда?
— Она говорила о Монтевидео.
— У нее нет денег на это.
— И о Перудже.
— Ты хочешь сказать: о Лукке. С тех пор как она прочла «Спаркенброк», она просто с ума сходит по всему этому. Скажи мне просто и ясно, где она.
— Понятия не имею, Орасио. В пятницу набила чемодан книгами и одеждой, увязала гору пакетов, а потом пришли два негра и унесли все. Сказала, что я могу оставаться тут, и так все время плакала, что еле говорить могла.
— Мне хочется набить тебе морду, — сказал Оливейра, посасывая мате.
— В чем я виноват?
— Дело не в том, что виноват, че. Ты вроде героев Достоевского — и отвратителен и симпатичен в одно и то же время, ты — эдакий метафизический жополиз. Когда ты вот так улыбаешься, я понимаю: это непоправимо.
— О, я все это слишком хорошо знаю, — сказал Грегоровиус. — Механизм challenge and response [148] — это для буржуазии. Ты такой же, как и я, а потому бить меня не будешь. И не смотри так, я ничего о Лусии не знаю. Один из тех двух негров — завсегдатай кафе на улице Бонапарт, я его там видел. Может, он что-то скажет. Но зачем ты теперь ее ищешь?
— Объясни-ка мне свое «теперь».
Грегоровиус пожал плечами.
