— Совершенно противоположно, — повторил Осип, — но при этом от честолюбия не отказывался. И вот этого я объяснить не могу.
— Ох уж эти мне объяснения… Все так запутанно, братец. А ты представь, что это твое честолюбие дает плоды, только если от него откажешься. Нравится тебе такая формула? Это не совсем то, что я хотел тебе сказать, но то, что я хотел, невыразимо. Вот и приходится крутиться, как собака за собственным хвостом. Хватит с тебя, чертов черногорец, я сказал все, даже о праве на город.
— Смутно понимаю. Значит, ты… Надеюсь, все-таки ты не пойдешь по пути тотального отказа или чего-нибудь в этом же роде.
— Нет, нет.
— Тогда, значит, отказ мирской, назовем это так?
— И это не так. Я ни от чего не отказываюсь, просто поступаю так, чтобы все сущее отказалось от меня. Разве не знаешь: когда прорывают ход, землю роют, роют и отбрасывают подальше.
— Так, значит, право на город…
— Вот именно, теперь ты близок к истине. Вспомни слова: «Nous ne sommes pas au monde» [153]. А теперь заостри осторожно эту мысль.
— Значит, все честолюбие — лишь для того, чтобы каждый раз начинать все с нуля?
— Понемножку, почти что ни с чего, так, с ничтожной малости, о суровый трансильванец, о похититель женщин, попавших в затруднительное положение, о сын трех матерей, умевших разговаривать с духами.
— И ты, и другие… — пробормотал Грегоровиус, отыскивая трубку. — Какая пошлость, боже мой. Вы, разбойники, посягнувшие на вечность, воронка, засасывающая небеса, сторожевые псы господа бога, нефевибаты. Хорошо еще, нашелся образованный человек и может вас всех назвать своими именами. Космические скоты.
— Ты делаешь мне честь подобными определениями, — сказал Оливейра. — Доказательство того, что ты начинаешь понимать, и неплохо.
— А я лучше буду дышать кислородом и водородом, как повелел нам господь бог. Моя алхимия не такая хитроумная, как ваша, меня интересует только философский камень. Крошечный окопчик рядом с твоими воронками, унитазами и онтологическими изъятиями.
— Давно у нас не было такой славной метафизической беседы, не находишь? Это не разговор друзей, а состязание снобов. Рональд, например, испытывает перед ними ужас. И Этьен тоже не выходит за пределы солнечного спектра. А с тобой — полный порядок.
— Мы и вправду могли бы подружиться» — сказал Грегоровиус, — если бы в тебе было хоть что-нибудь человеческое. Подозреваю, Лусиа говорила тебе то же самое, и не раз.
— Совершенно верно, каждые пять минут. Интересно, до чего же здорово научились люди играть этим словом — человеческое. Но почему, в таком случае. Мага не осталась с тобой, у тебя из всех пор лезет человеческое.
— Она меня не любит. Чего только не бывает среди людей.
— А теперь она собралась назад, в Монтевидео, снова опуститься в ту жизнь…
— А может, она уехала в Лукку. В любом месте ей будет лучше, чем с тобой. Равно как и Поле, и мне, и всем остальным. Прости за откровенность.
— Не надо извиняться. Осип Осипович. Зачем говорить друг другу неправду? Нельзя жить рядом с человеком, манипулирующим тенями, с дрессировщиком падших женщин. Нельзя терпеть человека, который может целый день убить, рисуя радужными нефтяными разводами на водах Сены. Да, мои замки и ключи — из воздуха, да, я пишу в воздухе дымом. И предвосхищаю слова, которые рвутся у тебя с языка: нет ничего более эфемерного и смертоносного, чем это, просачивающееся отовсюду, что мы, сами того не зная, вдыхаем вместе со словами, или с любовью, или с дружбой. Близко то время, когда меня оставят одного, совсем одного. Признай все-таки, что я никому не навязываюсь. Давай хлестни меня без стеснения, сын Боснии. В следующий раз, встретив на улице, ты меня не узнаешь.
— Ты сумасшедший, Орасио. И по-глупому сумасшедший, потому что тебе это нравится.
Оливейра вынул из кармана кусок газеты, неизвестно с каких пор там залежавшийся: список дежурных аптек, обслуживающих население с восьми утра понедельника до восьми утра вторника.
— Первый столбик, — прочитал он. — Реконкиста, 446 (31-5488), Кордова, 386 (32-8845), Эсмеральда, 599 (31-1750), Сармьенто, 581 (32-2021).
— Что это?
— Инстанции реальности. Поясняю: Реконкиста — то, что мы сделали с англичанами. Кордова — многомудрая. Эсмеральда — цыганка, повешенная за любовь к ней одного архидьякона. Сармьенто — нет отбою от клиента. Второй куплет: Реконкиста — улица ливанских ресторанчиков. Кордова — потрясающие ореховые пряники. Эсмеральда — река в Колумбии. Сармьенто [154] — то, чего в школе всегда хватает. Третий куплет: Реконкиста — аптека, Эсмеральда — еще одна аптека, Сармьенто — тоже аптека. Четвертый куплет…
— Я утверждаю, что ты сумасшедший, потому, что не вижу, как ты собираешься прийти к своему знаменитому отречению.
— Флорида, 620 (31-2200).
— Ты не был на погребении потому, что хоть ты и отрицаешь многое, но глядеть в глаза друзьям уже не способен.
— Иполито Иригойен, 749 (34-0936).
— И Лусии лучше лежать на дне реки, чем у тебя в постели.
— Боливар, 800. Телефон почти стерся. Если в квартале у кого-нибудь заболел ребенок, они не смогут достать террамицина.
— Да, на дне реки.
