И я даже и не вспоминала, жила своей жизнью, которая качественно стала намного лучше, а количественно принципиально не изменилась. Ездила в поездах и летала в самолетах, а ночью мне снились молчаливые хаттифнаты, вразнобой плывущие в темноте на лодках.
Однажды я долго-долго смотрела на попутчиков в поезда, везущем меня по каким-то страшно важным делам. Попутчики были глубоко немолоды, женаты, судя по вросшим в пальцы обручальным кольцам, с самого детства, и удивительно молчаливы. Я уже привыкла к старикам, охотно и торопливо рассказывающим о своем возрасте, внуках, детях, болезнях, молодости. И ты слушаешь внешне внимательно-внимательно, умом понимая, что торопливость — это от того, что рассказать надо много -много, а время в пути ограничено. А параллельно — думаешь о книге, которую уже и не прочитать в поезде, встречах на завтра и самолетном варианте возвращения. И когда встречаются попутчики молчаливые — ложишься спать раньше, чем проводник начнет предлагать чай. Но эта пара даже чай не пила. Они просто сидели, взявшись за руки, и молча смотрели в окно. Я не могла их не рассматривать тайком, забывая для правдоподобия шелестеть страничками. И все ждала, когда начнется привычная процедура переодевания и стеления жестких поездных простыней. Как правило, начало натужной женской суеты определяется словами — «ты выйди, чтобы не мешаться, а я пока тут все постелю»… и потом несколько мужчин покорно стоят в коридоре и разглядывают пейзаж — каждый у своего купе. Но эти двое все сидели и сидели. Как будто у них было впереди только несколько часов, из которых ни секунды невозможно было потратить на чай и постели.
А если вы ждете трагической истории или объяснения и развязки — то ничего такого не будет.
Ночью они вышли на промежуточной станции, пожелав мне счастливой дороги.
И я конечно же опять не спросила, на какой дороге искать человека, который будет ТАК держать тебя за руку? И молчать не потому, что сказать нечего (как раз тогда и возникает много-много неважных слов), а просто — молчать с тобой в унисон. Что же, черт возьми, мы должны делать, чтобы продлить гарантийный срок своего счастья до бесконечности? Но ни одна счастливая пара не может рассказать внятно — что, как и когда. Об этом уже Лев Толстой написал, и я повторяться не буду. Все говорят абстрактно — про взаимную любовь, терпение и понимание, а я хочу по пунктам. Но конкретно не получается, получается только — как хаттифнаты ночью. Плывешь, плывешь, плывешь… очень быстро и целеустремленно. А направления, цели и результата никто не знает. Все так случайно, что жизнь оказывается, в конце концов, страшной штукой. Страшной и безжалостной.
В моем году всего три сезона: когда очень холодно, когда очень сыро и когда — ничего, даже можно жить. Снаружи мне сейчас холодно, внутри — сыро, а жить нельзя ни в каком варианте.
— Ну и вот… — Ты поворачиваешься ко мне и делаешь такое «невидящее» лицо.
Специально для меня. Чтобы сразу стало понятно, что говорить, собственно, не о чем. Хоть говорить, хоть в стенку стучать — толку никакого. А я все пытаюсь к тебе пробиться: за это лицо, за это твое «ну и вот». Продраться через твое тягостное молчание.
Знаю, что я — твое прошлое, которое вчера выставили за дверь, аккуратно и деловито — авось кому и сгодится еще. Прошлым жить нельзя, прошлое мешает расти и развиваться, даже если оно новое и совсем почти ненадеванное. Не по шапке Сенька, словом.
Прошлое спохватывается и решает сделать ход конем. Твое прошлое мало того что пытается зайти обратно, оно еще и достает из кармана кусочек будущего.
Я говорю:
— А вот помнишь, помнишь, а?… (на слове «помнишь?» тебя корежит, но я уже не могу остановиться). Помнишь, мы собирались летом опять поехать на дачу? На ту, где мы… ну, в общем, ты не думай — все в силе. Если ты захочешь. Да… просто так. С кем хочешь, конечно!
— У меня другие планы, — говоришь ты («нет-нет, милочка, не бегите понапрасну — поезд уже два часа как ушел»).
А я вспоминаю какие-нибудь страшно важные слова, но помню только твое нежное — «Я люблю твою спину. В нее хочется плакать и умирать».
И я умираю.
… все изменилось в жизни. Все уже изменилось, но я еще не понимала — что же именно. Исчезло что-то важное, но что?
