Случилось такое писать и Фатиме, когда ее мама попала в аварию на какой-то богом забытой пакистанской дороге. И сама Кейт, наступив однажды во время ночной «прогулки» на ржавый гвоздь, прислала нам те же слова. Всякий раз, получив это сообщение, этот своеобразный пароль, три девчонки мчались к четвертой, чтобы утешить, помочь по мере сил. И всякий раз кончалось хорошо – мама Фатимы нашлась на следующий день, живая и невредимая. Тея отправилась в травматологию, вооруженная правдоподобной легендой о происхождении пореза. Кейт, опираясь на наши плечи, кое-как дохромала до спальни, где мы промыли и заклеили пластырем ее рану.
Вместе мы все могли преодолеть. И казались себе непобедимыми. Только моя мама, медленно умиравшая в лондонской больнице, была как напоминание: нет, девочки, не всегда вы будете вот так легко справляться с проблемами.
«Ты где?» – написала я Кейт.
Ответ еще не пришел, когда мы с Фатимой услышали торопливые шаги. Кто-то спускался по винтовой лестнице. В следующий миг в спальню ворвалась Тея и выдохнула:
– Она вам тоже написала, да?
Я кивнула.
– Где она? – спросила Фатима.
– На мельнице. Что-то случилось. Она не говорит, что именно.
Я поспешно оделась, мы вылезли в окно и пустились бежать через марш.
Кейт ждала нас. Стояла на мостках, над водой, обхватив себя руками за плечи. Безо всяких расспросов, по выражению ее лица мы поняли: на сей раз случилась настоящая беда. Лицо Кейт было изжелта-белое, костяного оттенка. Глаза – красные от слез, которые она, похоже, не трудилась вытирать, – соль застыла тонкими дорожками на щеках.
Едва заметив Кейт, Тея бросилась бежать к ней. Мы с Фатимой едва успевали следом. Кейт сделала несколько нетвердых шагов по мосткам, попыталась заговорить, но голос сорвался, и она только выдохнула:
– Папа… он…
Кейт обнаружила его сама. В те выходные она нас не пригласила, придумала какую-то отговорку, а Люк завис где-то со школьными приятелями. Кейт показалось сначала, что и отца нет дома; но это было не так. Амброуз сидел на мостках в плетеном кресле, с бутылкой вина на коленях, с запиской в руке – и выглядел вполне живым. Кейт втащила его в дом и пыталась делать искусственное дыхание. Она не оставляла надежды, нет. Бог знает, сколько времени она провела над телом, сколько молитв послала к Небесам, сколько раз произнесла: «Папа, не умирай!», прежде чем сдалась, осознав весь ужас случившегося.
«Я ухожу добровольно и с миром, – было написано в записке; и Амброуз действительно выглядел удовлетворенным своим решением. Лицо было спокойное, открытое – словно он просто заснул после обеда. – Я принял это решение из любви к тебе…»
К концу записки почерк стал нетвердым, последние слова мы скорее угадали, чем прочли.
– Но… но почему? И как?.. – беспрестанно спрашивала Фатима.
Кейт молчала. Скорчилась на полу над телом Амброуза и смотрела на него неотрывно, будто надеялась: если не сводить глаз с тела, кошмарная загадка разрешится. Фатима бегала по комнате из стороны в сторону. Я сидела на диване, поглаживая Кейт по спине и пытаясь этой лаской выразить сочувствие, ведь слов подобрать не могла.
Кейт не шевелилась. Они с Амброузом стали ядром композиции под названием «Отчаяние». Впрочем, я догадалась: Кейт выплакала все слезы еще до нашего прихода. А предмет, лежавший на столе, первой заметила Тея.
– А это еще что? Откуда оно здесь?
Кейт не ответила. Я подняла взгляд. Тея держала в руках нечто похожее на жестяную коробку из-под печенья; мне в память врезался тонкий цветочный узор. Коробку эту я уже где-то видела. Точно: она всегда стояла на верхней полке серванта, загороженная банками.
На крышке был миниатюрный замочек, но кто-то сломал его, очевидно, не имея терпения возиться с ключами. Тея без труда открыла коробку. Внутри оказалась домашняя аптечка: лекарства и средства первой помощи, сложенные в кожаный футляр, увенчивал кусок пищевой пленки с остатками какого-то белого порошка. Тея случайно коснулась его, и порошок мигом пристал к ее пальцам.
– Осторожно! – взвизгнула Фатима. – А вдруг это яд? Скорее вымой руки!
Только теперь Кейт заговорила. Не поднимая головы, по-прежнему скорчившаяся, она произнесла – словно обращалась к отцу, распростертому на полу:
– Это не яд. Это героин.
– Героин? – с недоумением повторила Фатима. – Неужели Амброуз… был наркоманом?
Это казалось немыслимым. Наркоманы обычно валяются в загаженных переулках; наркоманы – это персонажи фильма «На игле». Но чтобы Амброуз… Амброуз, с его добродушным смехом, с красным вином, с неуемной жаждой творить?..
И все же мне слова Кейт не показались полным бредом. Потому что я вспомнила клочок бумаги, прикрепленный над рабочим столом Амброуза в мастерской на самом верхнем этаже. Я не раз читала написанное на этом клочке, хотя и не пыталась уловить смысл: «Завязавших наркоманов не бывает; бывают наркоманы, которые достаточно долго не развязываются».
Внезапно я поняла и смысл фразы, и причину, по которой Амброуз держал ее в поле зрения.
