И главное: как жить дальше – с этими воспоминаниями, с мыслью о выборе, сделанном в панике и на глупую, пьяную голову?
Но тогда, семнадцать лет назад, в моей глупой и пьяной голове крутилось другое слово. Всю ночь мы курили, пили и плакали на диване в гостиной Кейт; мы обнимали Кейт, мы вместе с ней дождались восхода луны, приведшей прилив, который смыл все улики.
Почему Амброуз это сделал?
Ответ мы нашли на следующее утро.
Мы планировали пробыть на мельнице до понедельника – поддержать Кейт, утешить в горе; но, едва часы, висевшие между высоких окон, пробили четыре утра, Кейт затушила сигарету и вытерла слезы.
– Возвращайтесь в школу, девочки.
– А как же ты? Кейт, мы останемся, – возразила Фатима.
– Вам нужно идти. Вы ведь не отпрашивались. И вообще, на случай, если… если…
Кейт замолчала.
Мы поняли ее без слов. Она была права, поэтому, едва забрезжил рассвет, мы, чуть живые от похмелья покинули мельницу. Наши спины и руки ныли от работы лопатой, но еще сильнее ныли сердца при взгляде на Кейт. Мы оставили ее, скорчившуюся в уголке дивана, бледную, без надежды уснуть.
Была суббота, а значит, забравшись под одеяло и отгородившись шторами от яркого утреннего света, я имела полное право не заводить будильник. По субботам к завтраку не созывали кошмарным звонком, не проверяли, в комнатах мы, на корте или где-нибудь еще. Вполне можно было не выходить из спальни до ланча, а то и вовсе самим приготовить тосты в общей гостиной – пользоваться тостером нам разрешалось, ведь мы закончили пятый класс.
Но в ту субботу поспать не вышло. Рано утром в дверь постучали, и почти сразу же послышался скрежет – это мисс Уэзерби решила воспользоваться запасным ключом. Когда она ворвалась в спальню, когда рывком отдернула шторы, мы с Фатимой под красными войлочными одеялами зажмурились, недоуменно заморгали.
Мисс Уэзерби ничего не сказала. Но ничего и не укрылось от ее зоркого глаза – ни джинсы, все в сыром песке, брошенные мною на стул, ни сандалии с пластами глины, ни наши «усы» от красного вина, ни запах перезрелой вишни, выдававший жестокое похмелье двух девчонок, сочившийся, казалось, даже из их пор…
Фатима, щурясь от яркого света, попыталась сесть в постели, собрать волосы. Я переводила взгляд с нее на мисс Уэзерби. Чутье говорило: «Все очень плохо» – и сердце поднималось прямо к горлу.
– Что случилось? – спросила Фатима.
Голос на последнем слоге дрогнул. Осознание ситуации пришло к Фатиме в тот же миг, что и ко мне. Мисс Уэзерби покачала головой и бросила:
– Жду вас в кабинете через десять минут.
Развернулась по-военному и вышла из спальни, оставив нас с Фатимой одних – перепуганных, не смеющих озвучить свои страхи.
Оделись мы за рекордное время, хотя пальцы, застегивая блузку, дрожали от страха и похмелья. На душ не было ни минуты, но мы успели умыться и почистить зубы. Я вдобавок пыталась замаскировать гнусный сигаретный запах – остервенело орудовала зубной щеткой, сдерживая позывы на рвоту.
Наконец мы закрыли за собой дверь спальни. Казалось, на сборы ушла целая вечность. Сердце у меня так сильно колотилось, что я не расслышала шагов по винтовой лестнице. А это спешила вниз Тея – бледная, с обгрызенными до мяса ногтями.
– Уэзерби, да? – спросила она.
Фатима кивнула. Ее глаза наполнились слезами.
– Что будем го… – начала Тея.
Но мы успели спуститься, и на нас таращились на ходу первоклашки, которые шли куда-то парами. Наверное, недоумевали, почему мы такие бледные, почему у нас трясутся руки.
Фатима покачала головой – дескать, тише – и мы поспешили в главный холл, и с последним ударом часов достигли кабинета мисс Уэзерби. Часы показывали ровно девять.
«Нужно придумать легенду», – мелькнуло у меня. Увы, было поздно. Мы не успели постучаться в кабинет, но прошло как раз десять минут, отведенных нам мисс Уэзерби. Из-за двери слышался шум – мисс Уэзерби складывала канцелярские принадлежности, двигала стул…
Мои руки совсем заледенели, меня сильно трясло. Покосившись на Фатиму, я поняла: ее вот-вот вывернет. Или она лишится чувств.
У Теи, наоборот, вид был воинственный – как перед битвой.
– Отвечайте односложно, – зашептала Тея.
Изнутри взялись за дверную ручку.
– Только «да» или «нет». Никаких подробностей. Мы ничего не знаем про Ам…
Тут дверь распахнулась, и нас загнали в кабинет.
– Ну?
Одно-единственное слово, а какой подтекст! Мы втроем сидели напротив мисс Уэзерби, я краснела – не от стыда, но от чувства, похожего на стыд. Справа от меня Тея, мертвенно бледная, смотрела в окно со скучающим видом, словно ее вызвали для обсуждения утерянных хоккейных клюшек и новых бейджиков. Но пальцы Теи, прикрытые длинными рукавами рубашки, нещадно терзали сухую кутикулу.
