На Пасху после двенадцатого дня рождения Элли мы с ней отправились в Эдинбург. Там мы, взявшись за руки, гуляли по Старому городу и делали вид, будто хотим снять или купить один из тамошних роскошных георгианских особняков. Мы купили себе клетчатые шарфы и в таком виде совершили экскурсию в Замок. Как-то во время дождя мы зашли в паб на углу Королевской Мили, и я позволила Элинор глотнуть виски из моего стакана. На виски она отреагировала довольно бурно. «У него такой вкус, будто там кто-то сдох!» – воскликнула она так громко, что я испугалась, как бы нас обеих не вышвырнули под дождь. В последний день она потащила меня на Трон Артура, и, хотя я пыхтела и задыхалась, мне все-таки удалось подняться на вершину – полагаю исключительно потому, что Элинор всю дорогу очень благожелательно меня подбадривала. Наверху она обняла меня за плечи. Я вся взмокла, но у нее на лбу не было ни следа испарины.
– Мы – на вершине мира! – с восторгом воскликнула Элли, разглядывая раскинувшийся внизу город.
– И ты здесь не случайно. – Я, в свою очередь, обняла ее за талию и слегка прижала. – Мне бы очень хотелось, Элли, чтобы и в жизни ты поднялась как можно выше.
Поездка в Эдинбург прошла настолько удачно, что с тех пор мы каждый год ездили куда-нибудь вдвоем. На следующий год мы летали в Берлин, когда ей исполнилось четырнадцать – в Дублин. Там я осмелилась задать ей вопрос насчет мальчиков (береженого, как известно, Бог бережет), но она ответила мне взглядом, полным такого негодования и даже ужаса, что я решила – на этот счет можно пока не беспокоиться. Мне нравились эти поездки, Фрэнк! Нравилось, что они делают нас ближе друг к другу, что между нами крепнет та связь, какой я никогда не чувствовала в отношениях со своей собственной матерью. Я даже позволила себе мечтать о том, что такие же поездки мы будем совершать, когда Элинор будет двадцать, тридцать, сорок лет… И, быть может, когда-нибудь она возьмет с собой свою собственную дочь.
Но на следующий год, когда Элинор стукнуло пятнадцать, мы никуда не поехали. Поездку пришлось отменить – она сказала, что ей нужно готовиться к экзаменам. Я не понимала, как может повлиять на подготовку к экзаменам (училась она по-прежнему отлично) двухдневное путешествие (кажется, в тот раз мы собирались в Бирмингем), но мне не хотелось на нее давить. Кроме того, вся прелесть этих путешествий, причина, по которой они приносили нам радость, заключалась в том, что Элли
На самом деле понять, что же служит Элинор основным побудительным мотивом, было довольно трудно. Мы оба пребывали в напряжении, передвигались по дому на цыпочках, не включали радио даже на кухне и вообще старались не шуметь, чтобы не мешать ей заниматься. Несколько раз, правда, я пыталась выманить Элинор из ее комнаты в гостиную, чтобы дать ей передышку, но каждый раз она отказывалась даже поднять взгляд от своих папок и тетрадей. Когда же я советовала ей трезво взглянуть на ситуацию (а я не только подразумевала, но и говорила ей прямым текстом, что экзамены она сдаст на отлично, даже если будет готовиться в десять раз меньше), Элинор только огрызалась. «Ты ничего не понимаешь, мама!»
Тогда, впрочем, я так не думала. И только сейчас, вспоминая те дни, когда мне отчаянно хотелось понять, чего нам ожидать в самом ближайшем будущем, я начинаю убеждаться, что Элинор была права. Я действительно ничего не понимала, Фрэнк. Я не понимала, что мы с тобой воспитали ребенка, способного уступить давлению, не выдержать груза ответственности. Быть может, моя мать была права, когда утверждала, что мы слишком ее опекаем. В течение без малого шестнадцати лет мы ее поддерживали, окружали заботой, как леса окружают строящееся здание, делали все, что только могло способствовать тонкому и сложному процессу формирования ее личности. Но разве не это должны делать все нормальные родители? И вот, скоро ей должно было исполниться шестнадцать, юность была на пороге, и сам ход жизни означал, что все наши подпорки скоро будут снесены, отброшены. Мне не хочется признаваться в этом, Фрэнк, но я не верила, что ей хватит силы устоять.
