Когда ты сам перестал в это верить, Фрэнк? Лет через шесть? Больше?.. Никогда, никогда я не забуду тот день, когда ты высказал свое мнение со всей определенностью и беспощадной откровенностью.
Фрэнк перевернул страницу, и из ежедневника выскользнула какая-то фотография. Вверху справа, там, где ее удерживала металлическая скрепка, она была надорвана, и Фрэнк мизинцем выровнял края, одновременно прижимая снимок к странице. За окном было уже совсем темно, а уличный фонарь напротив соседского дома так и не починили после того, как месяц назад в него врезался чей-то игрушечный самолет на радиоуправлении. Теперь фонарь неравномерно моргал, и Фрэнку пришлось поднести снимок к самому носу, чтобы рассмотреть выцветшее изображение.
Этой фотографии он раньше не видел. На нем Мэгги было лет девять-десять: волосы заплетены в две тугие косы, лицо застыло в улыбке, которую трудно было назвать искренней. Мать Мэгги, неловко склонившись над дочерью и положив руки ей на плечи, чуть не силком развернула дочь к объективу.
Сам Фрэнк никогда не считал, что Мэгги должна что-то доказывать. Во всяком случае – не ему. Той Мэгги, которую он знал и любил, ему было вполне достаточно. Он говорил ей это в больнице и готов был повторить снова хоть тысячу, хоть миллион раз. Почему ему не пришло в голову сказать ей это раньше? Правда, Фрэнк всегда считал, что говорить не обязательно – важнее
Больнее всего ему было от того, что Мэгги пришлось страдать в одиночестве. Она всегда была очень общительной и сострадательной – стоило заплакать совершенно незнакомому человеку в автобусе, и она тотчас бросалась к нему, протягивая платок или салфетку. И пока остальные пассажиры прилежно изучали уличное движение за окном, содержимое своих сумок или содержимое своих британских душ, Мэгги продолжала утешать скрючившегося на сиденье беднягу.
Но совсем иначе было, когда проблемы возникали у самой Мэгги. И Фрэнк, и она были в этом отношении очень похожи и предпочитали скрывать собственные переживания. Он знал, конечно, что Мэгги очень страдает из-за того, что у них нет детей, хотя и старается этого не показывать. Теперь он видел, как сильно она хотела ребенка. Стараясь отвлечь Мэгги от мрачных мыслей, он соблазнял ее походом в Котсволдз или пикником на берегу канала, и почти всегда она соглашалась, но все же в ее радости он нередко замечал что-то показное, наигранное, и догадывался, что Мэгги по-прежнему чего-то не достает. Только сейчас ему стало ясно, что это была за «нужда», которую он не мог понять. «Мне нужно было знать, что я способна на то самоотверженное бескорыстие, которого не оказалось у моей матери». Ах, если бы она сказала ему об этом раньше! Он бы сумел отыскать доводы, которые убедили бы Мэгги в том, что в ней есть и бескорыстие, и самоотверженность, и много чего другого. Одно то, как она любила его, могло служить примером, замечательным примером…
И Фрэнк спрятал фотографию в нагрудный карман рубашки. Так, рассуждал он, с ним все время будет малая частица Мэгги. Но все же странно – прожить вместе сорок лет и вдруг обнаружить что-то, о чем ты не подозревал, будь то фотография или что-то другое.
Впрочем, Фрэнк понемногу начал понимать, что никогда не знал о Мэгги всего. Даже сейчас, когда он читал ее исповедь, она представлялась ему не решенным до конца кроссвордом со множеством пустых строк и столбцов. Некоторое время он рассматривал пустой прямоугольник на странице, где была прикреплена фотография, потом прищурился, пытаясь разобрать плотные строки под ним. Что ж, быть может, они помогут ему заполнить оставшиеся клеточки кроссворда.
