Обновками я необычайно гордилась. Особенно маечкой с разноцветными горизонтальными полосами от ворота до подола. Словно художник пробовал кисть… или пациенту у офтальмолога предложили проверить зрение. Мы с Верой так и прозвали эту майку – «дальтонизм». После старья, которое я носила в Алексине, до чего же здорово было надеть что-то, пусть дешевое, но новенькое и модное! Волосы на ночь я заплела в две косы, обильно смачивая водой, а утром соорудила пышный «хвост». Даже приподнятые, они струились ниже спины, и я ловила на себе восхищенные мужские взгляды. Это было приятно. Хотя я по-прежнему не знала, куда девать руки-ноги, и умерла бы от смущения, если бы кто-то вздумал сделать мне комплимент. Вот Вера – красавица. Как гордо она себя несет, как прямо держит голову! Почему же у меня так не получается? Изо всех сил стараюсь, как советуют в книжке, «смотреть на третьи этажи», а вместо этого вижу собственные стоптанные босоножки с болтающимся хлястиком…
Лифт с ровным гудением вознес нас на двенадцатый этаж, где жила Ангелина Лещук, подруга Веры. Она сразу меня очаровала – не приложив к тому ни малейших усилий. Радушия в ней было куда меньше, чем в тете Люде, которая сразу, только мы на порог, ставит чайник. Ангелина про чай и не вспомнила. Она окинула меня оценивающим взглядом и небрежно заметила: «Ничего маечка». После этого я поняла, что пойду в майке «дальтонизм» хоть на королевский бал. Вера удостоилась насмешливого вопроса: «По-прежнему с томиком Тютчева?». К моему восторгу, сестра извлекла из сумочки миниатюрное издание.
– Я своим вкусам не изменяю.
– Хорошо, что Маркса в таком формате не печатают, – невозмутимо ответила Ангелина.
Я захихикала.
– Все такая же побрякушка, – беззлобно сказала Вера.
– Арсений, друг мой, вступись за мать, – велела подруга, и сердитый двухлетний малыш замахнулся на Веру машинкой. – Мужик растет… Спасибо, сына. На папаню рассчитывать не приходится.
Я уже знала, что она родила от женатого и записала ребенка на свою фамилию.
– Наверное, ты его очень любила? – спросила я.
Ангелине я без стеснения говорила «ты».
Она пожала плечами:
– И сейчас люблю.
Прозвучало это с такой великолепной самоиронией, что я так и не поняла, в шутку это или всерьез…
С точки зрения грозненской морали, Ангелина заслуживала осуждения. Но она была так естественна, так органична во всех своих словах и поступках, так язвительна и остроумна, с таким неиссякаемым запасом интересных историй (не всегда правдивых), что я чувствовала: она нравится мне все больше и больше. Грозненская мораль уже не держала меня так крепко. Юбки-коротышки больше не шокировали, наоборот, я мечтала о такой для себя. И чувства Ангелины были мне понятны. Разве не люблю я до сих пор Кира, хотя он мне не принадлежит?..
Неожиданно для самой себя я выпалила:
– Я бы тоже родила от любимого! – И, краснея, добавила: – Не сейчас, конечно…
Вера закатила глаза в преувеличенном ужасе, Ангелина же серьезно сказала:
– Ты выйдешь замуж за человека на шесть лет старше тебя.
– Линка, хватит ей голову морочить!
Но я почему-то сразу поверила. Вспомнилось, что Ангелина единственная из всех на вопрос о бригантине ответила: «А чего ее искать? Я прекрасно ее вижу…».
Сейчас хозяйка сидела в лучшем кресле и живописала свадьбу какой-то Ниночки:
– Так они за день вымотались, что рухнули без сил. Он поднапрягся, говорит: «Ну что, давай?..». Она в ответ уныло: «У меня
– Что такое «трахалась»? – наивно спросила я.
Когда Ангелина с тем же невозмутимым видом просветила меня, щеки и уши мои запылали. В Грозном это называли по-другому, неприличным словом на букву «е»… шепотом… такие безбашенные, как Макс Зинчук…
Сестра оборвала мой ликбез, начав рассказывать, как визжала Крысавка, когда вчера неизвестный выкрал мясо из ее кастрюли. Бульон оставил – почему-то Крысавка сочла это издевательством. Она грозилась устроить шмон по комнатам, пока кто-то не остудил: «Ну и что ты найдешь? Все уже сожрано. Времена нынче голодные. Какой-то моряк вернулся из рейса, жена не накормила…». Все сочувствовали Крысавке, несмотря на ее истерику, но когда она спустилась на вахту и там вынесла сор из избы, все снова от нее отвернулись. Гришка Афанасьев заметил: «Эта вобла всерьез надеялась, что из-за ее супа придут менты? Да они трупак два-три раза друг другу переложат, лишь бы не работать…».
Ангелина смеялась, а в конце сделала неожиданный вывод:
– Афанасьев и сожрал.
Мне вспомнилось другое событие, возможно, со стороны комичное, но стоившее мне криков и слез. Я ободрала локоть на балконе, и Вера почти сорок минут гонялась за мной с пузырьком йода. В четырнадцать лет я полагала, что сама вправе решать, чем мне мазать, и мазать ли вообще. Но в сестру словно бес вселился. Мы поцапались. Для меня было неприятным открытием, что Вера, оказывается, вовсе не такой «светлый ангел», каким виделась мне из Алексина: она может быть деспотичной не хуже тети Риммы…
