В своей скудно обставленной палате Уилл кричал и кричал. Кричал и кричал. Кричал до тех пор, пока голосовые связки не превратились в растрепанные веревки. И все равно он пытался кричать.
Он кричал и тогда, когда санитары вечерней смены попробовали накормить его ужином, и когда его переодевали, и когда укладывали в постель. Его сила, его выносливость поражали всех. Он был молод и очень силен.
— Ааааааааыыыыыв! Ааааааааыыыыыв! Ааааааааыыыыв!
И снова:
— Ааааааааыыыыыв! Ааааааааыыыыыв! Ааааааааыыыыв!
Ааааааааыыыыв!
Сегодня он видел Мэгги. Он все понимал. Он хотел поговорить с ней, но не смог. Не смог. Все, что у него получилось, это — ааааааааыыыыв!
Почему она не поняла его? Почему никто его не понимал?
Ааааааааыыыыв!
Я жив!
Я жив!
Пожалуйста, не оставляйте меня!
Я в темнице своего тела. Разве вы не видите? Почему вы не хотите мне помочь?
Ааааааааыыыыв!
Ааааааааыыыыв!
Я жив!
Мы были на полдороге в Бедфорд, когда меня озарило, когда я поняла, что пытался сказать Уилл.
Он не мог оформить звуки, слова сливались в одно. «Аааыыв» означало «я жив». Он мыслил. Он понимал. Он просто не мог правильно произнести это.
У меня вдруг перехватило дыхание.
Но я уже не повернула назад.
Я никогда его не увижу.
